Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations » Дела лет ушедших » A warning to the people: to the soldier, the civilian - this is war.


A warning to the people: to the soldier, the civilian - this is war.

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Участники: США, Вьетнам
Время, место: август 1966 г, Хойан (Ю. Вьетнам)

http://cs606330.vk.me/v606330161/59ac/eC2nHgNfwMw.jpg

Война не знает лиц тех, кого она губит. Приказы не знают жалости, снаряды не ценят жизни. Нет места состраданию, нет места надеждам. Только алые пятна на форме, только горящие деревни, только следование приказам. И главное, помните: вы не человек, вы не можете чувствовать, вы не должны.
Но что делать, если ты все же человек? Как долго можно спасаться опиумом до беспамятства, чтобы не сойти с ума от  тех смертей и боли, что причиняются твоими руками? А ведь какой парадокс: среди месива, крови и животных инстинктов иногда просачивается тонкая, берущая за душу, человечность. Ведь ты все же человек. Вы все, по обе стороны - люди. Вы просто хотите домой.

0

2

People stop fighting
Angels are crying
We can be better
Love is the answer

Джонсу никогда не нравилась эта война. Он возненавидел ее практически с самого начала. Да еще до того, как она началась, на стадии подготовки вступиться. Просто потому, что в этом деле замешаны французы. Не то, чтобы Америка их не любил... ладно, недолюбливал он их. Исторический факт, что где французы - там и жопа. Ну а Штаты перманентно следуют курсу Холодной Войны. Не подготовившись, с громкими лозунгами, самоуверенностью, которую можно половниками черпать и использовать в качестве нескончаемого источника энергии, эдакое топливо. Они ведь американцы, жители Соединенных Штатов Америки, самой классной и свободной страны на свете. И точно, разве с Америкой может что-то случиться?
Оказалось, что может. Вьетнам. С Америкой случился Вьетнам.
Случился по глупости, по непонятке, по каким-то тупым амбициями, под какими-то странными и сомнительными лозунгами. Случился случайно, развернулся не так, как хотелось, а когда ушли даже французы, затянулся сюда почти на 12, как окажется, лет.
Первое время он правда старался держаться, сохранять свое лицо, какие-то намеки на честность. Но своя эта местность, эти дерьмовые джунгли, дикость, непонятные люди кругом, ничего родного под боком, кроме постоянно промокающей обуви и пиявок, впивающихся в задницу; все это вскоре последовавшее осуждение мирового сообщества, и в первую очередь французов, из-за отстаивания интересов и сохранения которых он как бы тут формально и оказался... оно все словно подталкивало Альфреда в пропасть, нашептывая на ухо заветные заклинания, изгоняющие гуманность, человечность и сострадание.
Сначала отрубил руку, затем и ногу, потом сжег. Вскоре пошли женщины, дети, откровенные пытки. Не обошлось и без напалма. И, признаться, первое время Джонс помнил каждого убитого им человека, потом забывал, а затем, в ночных кошмарах, вновь вспоминал, просыпаясь с неприятным осадком где-то внутри. А когда появился способ не запоминать всех этих жмуриков, делать, не оглядываясь ни на что, испытывая чувство радости и окрылённости, он, как и тысячи солдат, не смог отказать себе в спасительном опиуме. Еще одна чума, которая отразится на американской нации после окончания этой войны: Вьетнаму достанутся сожжённые напалмом джунгли и человеческие судьбы, а Америка получит новый бич, справиться с которым не сможет ни двадцать, ни тридцать, ни сорок лет спустя.
Ко всему можно привыкнуть. Со всем можно смириться. Время помогает приспособиться. Сердце и нервы имеют свойство сжиматься (благодаря Вьетнамской Войне американские ученые впервые в истории ввели понятие "пост-военный синдром", определив его в качестве заболевания). И Джонс это делал. Делал достойно, справлялся прекрасно. И даже умудрялся игнорировать советские грузы с продовольствием, техникой; неприкрытых советских солдат, явно отличающихся от вьетнамских коротышек. Все мог, все делал. Все, как того требовала война.

  Но человечности иногда все же так хотелось. Немного, каплю, для того, чтобы окончательно не свихнуться, повесившись где-то на лиане. Ему нужна была отдушина, как и многим, если не всем его солдатам, отличная от наркотиков или по крайней мере способная разбавить таковые. Способ успокоить совесть и очистить душу. Если не отмыть ее перед Богом полностью, по хотя бы оправдать тот крестик, что многие американцы всю жизнь носят у себя на шее, совсем недалеко от сердца.
О, какое счастье, у него была формальная возможность помыть руки, смыть с нее немного крови и делая вид, что это может спасти чью-то жизнь. Ведь оно может, правда может. Только не от пули и не от насилия. У США по-прежнему оставался Юг и кусочек Центра.   
Хойан - одно из поселений южан, периодически подвергающееся нападкам со стороны других участников конфликта, однако пока еще контролируется силами союзных американцев. До того самого момента, пока Альфред не плюнул и впервые в истории не опустил руки, эта населенная точка, как и еще множество других точек Юга, стала для него своеобразным источником утешения, внутренним сокровением и очищением налета до уровня "жить и бороться можно".
Альфред участвовал во всех  без исключения гуманитарных операциях. Наверное, из-за этого не был свидетелем многих исторических боев, однако не важно - глазами своих детей он итак чувствовал все.  Вот и сегодня грязь оказалась разбавлена чистой водой, которая, прежде чем впитаться и тоже стать грязью, какое-то время "плавает" на поверхности, создавая впечатление чистоты.
Мужчина тоскал больше всех грузов, чуть ли не целые продовольственные фургоны, что от части даже пугало некоторых жителей и солдат. Но трудно было сдерживать себя, правда. Соединенные Штаты всегда, хоть немного, стремятся к свету. И наверняка большая часть здесь присутствующих (как местных жителей, так и его ребят) это чувствовали. Наверное, именно поэтому из желающих принять участие в подобных операциях выстраивались очереди, а Юг по-прежнему поддерживал пришедших откуда-то из далека белых людей с большими глазами и оружием. Потребность в свете и душевной свободе, острая необходимость в них чувствовалась всеми. Даже если среди местных нарочно затеряются люди с Севера и Центра, голодные, то, будь они без оружия и готовые принять сторону местных, не конфликтуя сними, Альфред поможет и им. Минуточка настоящей американской демократии, без иронии, издевки и черных красок. И пускай война и кровь, что в это время проливается в других частях Вьетнама в том числе и в основном по его вине, никак этому не мешают.

  Американец не лишал своих солдат возможности лично помочь каждому жителю, однако и сам не собирался оставаться в стороне. Он тоже хочет увидеть немного счастья и благодарности, временно пришедших на смену страху, безысходности и ужасу. Особенно это касалось детей. Знаете, ведь у многих тут уесть семьи. Многие начали ломаться и принимать именно из-за своих зверств над ними. Для 7 из 10 это сало отправной точкой. В такие вот моменты нехватка семейного тепла и детских родных глаз компенсировались если не сполна, то наполняла духом и решимостью. Сердце снова напоминало о том, что оно хочет домой. О том, что, возможно, все здесь проходит не напрасно. Или наоборот?...
 
  После завершения основной задачи - раздачи humanitarian aid, у всех появилась возможность отдохнуть. И каждый делал это как мог, как уже успел привыкнуть.
Джонс, к примеру, прошвырнулся по городку (назовем это так), остановившись у самой его окраины, перетекающей в дикую местность (стоит сказать, что город сам по себе являлся словно частью таковой, а не как это принято в Америке). Он не ожидал никого встретить, не искал целью общение, встречи или какое-то подобное дерьмо. Просто продолжение разрядки. А люди, то тут, то там, проходили, кто куда. Некоторым по привычке улыбался. Почти не вымученно, он же американец.
Уселся рядом с каким-то почти европейским деревцем. Вид отсюда прекрасный. Наверное, можно и самому поесть, хотя как-то на удивление не хотелось, не до голода. Уже собирался отправить пищу куда нужно, но глаза остановились на мальчике, стоящем поодаль. Он очень старался не смотреть на Фреда, не мешать иноземцу, однако детская натура есть детская, и интереса к пище в его поведении и периодическом подглядывании было не скрыть.
Джонс без лишней скромности уставился на него в ответ, слегка вздернув брови. С несколько секунд подумал, после чего призывающим жестом подозвал мальчика к себе, как бы показывая, что ему стоит подойти. Разумеется, тот его практически не понимал, как и американец местных.
- Hey... Come here, - блондин улыбнулся, закинув М14 подальше на спину, дабы не выглядеть угрожающе.
Мальчик, помявшись, решился подойти, сначала нерешительно, а затем просто с незнанием того, что ему стоит делать, как себя вести. Альфред, признаться, тоже не знал. Именно поэтому он немного растерянно, но все также продолжая улыбаться и излучая искреннее добро, протянул мальчику свою порцию. - Take it, - пояснил он, но малыш все равно стеснялся. Это странное поведение, хоть он и привык, что люди в этой зеленой форме обычно не отстреливают местных жителей. Но отстреливают других, таких же, как и остальные местные. - Take, just take, - он буквально впихнул мальчику в руки еду, от чего тот даже немного испугался, хоть по глазам и было видно, что на самом деле он счастлив. -  It's ok, - американец усадил ребенка рядом и дал ему палочки, которыми уже и сам научился пользоваться. Тот в свою очередь поняв, что от человека в форме не исходит никакой опасности, уселся, вскоре, опять же будучи ребенком, принявшись уплетать за обе щеки.
Search inside
Are there any more tears to cry
(Don't you wonder why?)
Why you feel so alone
All against the world
(World... World...)

"Это поразительно", - отчего-то Джонс был искренне поражен. Внутри словно что-то загорелось, зашевелилось. Такое родное, и теплое, что, наверное, в детстве он бы расплакался от подобного ощущения. Но Фред лишь молча наблюдал, первое время никак не мешая.
- Wǒ jiào Alfred Jones. Qǐngwèn nǐ jiào shénme míngzì?* - он запомнил несколько базовых фраз, пускай из уст американца те и звучали уж слишком своеобразно.
- Wǒ shì Shian Hu Chi,** - не сразу, но мальчик ответил, ненадолго оторвавшись от еды. 
- Hěn gāoxìng rènshi nǐ, Shian Hu Chi, *** - снова улыбнулся, даже позабыв на долю секунды где находится.
Наступила тишина, прерывать которую откровенно не хотелось. Мальчик ел, а Джонс наблюдал. Однако, случилось нечто совсем странное. Непередаваемое. Незабываемое.
- Nǐ hěn... qīnqiè, **** - ребенок вернул американцу "тарелку", на которой даже осталась еда. "Порция", он не съел все, постаравшись улыбнуться. -  Хuězhōng...sòngtàn.*****
Внутри Альфреда что-то щелкнуло. Он широко раскрыл глаза, уставившись на ребенка, понимая, что не в силе совладать с собой. Он не понял всего, что сказал мальчик, однако интуитивно понимал, что тот имеет ввиду.
"Спасибо за еду и за то, что защищаете нас", - эхом отозвалось в сознании, отчего к горлу подкатил неприятный горький вкус. Какая же это ирония.
"Добрый... добрый ли?...", он сумел моргнуть, однако в дальнейшем также не смог сдержать своего порыва. Американец  чуть поддался вперед и крепко обнял мальчика, чего тот сначала испугался и думал даже закричать, однако как-то быстро понял, что иностранец, странный, такой странный, не желает ему зла, и поспешил обнять в ответ.
- Хièle,****** - не смог сдержать улыбки и сам не почувствовал, как до крови прикусил губу. - Thank you, God...
"Ваш народ должен стать свободным", - решительно пронеслось в голове, он снова убедил себя. Нет, американец не выкинет эту мысль прочь  и так просто не оставит этих людей. Не будет, как француз. Не позволит коммунистическому злу сожрать, испепелить всех их.
 
Альфред даже не заметил того, что все это время за ними наблюдает пара до боли знакомых темных глаз. Глаз, что находятся в борьбе сами с собой, разрываемые между Севером и Югом. Глаз, не знающих, что приведет к счастью, но очень желающих таковое получить.

***

Когда мальчик ушел американец проводил его взглядом, как-то двояко хмыкнул. Порылся в кармане и, устроив М14 ближе и максимально удобнее к себе, нарыл в кармане сигарету. Медленно закурил. Почти тишина, если учитывать все, что происходит во Вьетнаме. Пускай сейчас время течет максимально медленно, Джонс не будет курить быстро. Негромко, практически напевом, между затяжками, а может и совмещая с ними, вспомнил родной и любимый, такой особенный гимн Соединенных Штатов Америки
- O! say can you see by the dawn's early light
What so proudly we hailed at the twilight's last gleaming...
[..]O'er the land of the free and the home of the brave?

Cause I miss you so much
Come on and save me
I’m loosing my mind
Waiting and waiting
For you to be mine.
Come and save me
From me… me…
God.

_____________
- Меня зовут Альфред Джонс. Как твое имя?*
- Я Шиян Ху Чи**
- Приятно познакомиться, Шиян Ху Чи***
- Ты... очень добрый. **** Спасибо тебе за помощь.*****
- Спасибо******

+5

3

10 июня 1963 год, Сайгон.
Первое что видит Вьетнам перед своим лицом - это перчатки, белые, холщовые, форма с иголочки и золотые запонки. Совершенно неуместные на пропахшей гарью улице Сайгона, куда Такеда Ван Нгуен пробивается сквозь наряд полиции, сквозь монахов, сохранявший удивительное спокойствие, перед глазами всполохи оранжевой ткани, тут и там кричат люди. Еще миг, кажется Нгуен, и она задохнется. В воспаленном, раздираемом противоречиями мозгу что-то щелкает, грубый голос с неукоснительным французским акцентом заставляет подняться, закрыть глаза, не смотреть. Его ленивая пренебрежительность не вяжется с так громко звучащим запалом ее маленького генерала, Вьетнам морщится с усилием пытаясь вспомнить, кто она, зачем оказалась в самом сердце юга, на этом перекрестке, почему позволила Зьему прорваться в мысли, плотно занятые северным Вьетминем во главе с Хо. Рука перемещается со лба на затылок, надавливая, Такеда безучастно опускается на пол, обхватывая руками колени, покачивается в такт крикам толпы, умоляющим и беснующимся. Кольцо из монахов как будто расступается перед ней, рука надавливает сильнее,  Вьетнам раскрывает глаза, уже не глядя на потухающий сгусток пламени, горький запах горелого тряпья и кожи, столбы черного, как сердце жены ее президента, дыма. Женщина с усилием проглатывая подступающий к горлу комок, продолжая игнорировать потустороннее давление, заходится в немом приступе плача… и успокаивается. Он знал, ради чего умирал. Только Нгуен в его акте самопожертвования увидела собственную судьбу. Женщина перевела взгляд на останки.
Сердце, не тронутое пламенем, притягивало внимание восхищенно вздыхающих зевак, новоявленная святыня. Символ того, чего так не хватало Такеде.
Lòng từ bi. Сострадания.

Она и не рассчитывала, что все закончится быстро и безболезненно. Война, как таковая, не приходила к Вьетнам. Казалось, данная особа не хотела покидать ее край уже больше двух тысяч лет, давая короткие передышки между тем или иным соседом, напыщенным, как бочка с рисовой водкой, от собственных амбиций. Вот и сейчас, когда французский сапог сменился американским, Такеда не придала особого значения смене противника. Западные страны казались ей размытыми в одно европеоидное пятно. Благо, у Альфреда глаза были такие же, голубые. Как у Франциска.
В голове молоточком бились тревожные выступления Зиапа, как всегда несдержанного и необузданного, а ведь на то у него были крутые причины. Глубоко вздохнуть и припомнить каждое из преступлений властей Южного Вьетнама против народа. Северное недовольство и желание вытолкать оккупантов взашей, разливается волной от лопаток до костяшек пальцев, Вьетнам вздыхает еще раз, стараясь чтоб в ее действиях дорогие товарищи не углядели хоть щепотки страха, грамма неуверенности. Ведь Нгуен определилась давно, еще при восстании Тэйшинов, если не раньше, быть севером, ибо север – деятелен, собран, всегда готов к труду и обороне. Юг же, хоть и трудолюбив, но пацифист до кончиков пальцев, отнекивается от своего же Вьетконга, как от грязи под ногтями, а подобного лицемерия Такеда вынести не могла.
Забавная выходит ситуация, ненавидеть кого-то, кто существует внутри твоей головы. И до ужаса не желать его отпускать, не позволить уйти от твоего влияния. Мы ведь столько пережили вместе, да? Мы – твоя кровь и плоть, мы – братья, разъединенные пагубным влиянием Китая и Индии, усугубленные конфликтами двадцатого столетия. Мы хотим войны? Мы хотим мира?
Мы хотим сохранить свою драгоценную шкурку. Мы хотим жить. Одни, без указательного пальца сверху, приказывающего что нам делать. Юг, ты слышишь меня?!

Je suis un homme au pied du mur
Comme une erreur de la nature
Sur la Terre sans d'autre raison
Moi je tourne en rond, je tourne en rond*

А теперь, Вьетнам, давай, прими еще опиума, то от боли сойдешь с ума, совершенно переставая понимать - кто друг, а кто враг. В наказание самой себе, пребывая в паранойе, разглядывая ужасы, творимые американскими солдатами на твоей земле. Сколько расстрелов и подозрений, безучастных лиц, азартных лиц, снующих по ее земле в желании поживиться за счет чужой трагедии? Скольких ты убила собственными руками? С тобой сравнится, разве что, прутопут. Сколько еще времени осталось до полнейшего помрачения рассудка, до смерти, которую ты так безотчетно боишься. Пробегаясь по ее лезвию, шлифуя своими грубыми босыми пятками. Кто ты, если не сможешь выстоять, соединить раздираемые противоречиями куски, без цели, без жизни, разграбленная за несколько десятков лет непрекращающейся бойни, земля. Кто ты, Вьетнам? Немой вопрос в глазах южан, непримиримых с жестокостью, обрушенной на них своими братьями и оккупантами. Да, в глазах Вьетнам все должно выглядеть именно так. И она так и видела, глядя на гектары сожженных джунглей, расстрелянных женщин и детей в поселениях, где они недавно брали провизию для своего маленького вьетконговского отряда. За свое короткое, но такое богатое на впечатления, знакомство с Америкой Вьетнам уяснила одну маленькую деталь: Джонс любил все делать с размахом.
Но что сделаешь  - это война. Такеда, не кривя душой, коротко согласится: с предателями поступила бы также. На войне нет места для эмоций. Простая истина, которую она уяснила очень давно. И жалеть нельзя никого.

Хойан, центр, такой же неопределенный, как и все в ее стране, пока что оставался на руках у американца, будто у того было на это какое-то право. Ну, ничего, Нгуен скрипнула зубами, запальчиво потрясая кулаком в воздухе, точь-в-точь как Зиап, ключевое слово «пока».  Зубами вырвет свою землю, вплоть до последнего кусочка. Или умрет, пытаясь сделать это…
Такеда сосредотачивает взгляд на стволе автомата, поскальзываясь на снятых с трупа сапогах на пару размеров больше, чем надо. Неприятное ощущение давит на виски, конечно у нее не было времени смотреть у кого она отбирает обувь, когда свои ботинки протерлись до дыр. Кажется американские… Точно. У того. Нет, не могу. Нгуен остановилась, тяжело вздыхая, облокотилась на забор, снимая проклятую обувь. Нутро неспокойно скребло, что оставили они его так, без сапог с голыми ногами и пробитым его же саперской лопатой черепом, лежать среди джунглей под папоротником, сняв лишь трофейный жетон. Времени не было, надо было уходить. Такеда и сама не знала зачем их собирала. Месть? Возможно. По-детски наивная, как и срезанные стремена у лошадей уже мертвых монголов. Как таблички, знак, где обитают их души. И вечность они рядом с ней не успокоятся.
Жара стояла невыносимая, а Вьетнам, успевшая побывать во всех без исключения вылазках своего маленького, но крайне живучего отряда (хоть половину уже положило на минах), с видом Хунга, только-только основавшего Ванланг, пыталась придумать откуда раздобыть провизии.  Хочешь - не хочешь, а кушать хочется всем и особенно пить. Муссонные дожди прошли и вздыхающие поначалу с облегчением крестьяне близ лежащих возле города деревень, спокойно восстанавливали свои скромные пожитки и помогали чем могли. Но вот проблема, вода, спасительная влага, порой мутнее, чем река в Хыонге была в огромном дефиците. Такеда, прощупывавшая почву по разноголосым сплетням горожан, стремилась как можно безопаснее попасть в город, не желая наткнуться на глаза вражеским солдатам, раздающим…  Погодите… Еду? Что?
Желудок жалобно заурчал, Такеда, приученная к сухому голоду с младых ногтей,  легко переносила скудность провизии, но от великолепного запаха горячей пищи, после месяца на сухом пайке всякими травками да насекомыми, внутренности неприятно скручивало в железный узел. Вьетнам сглотнула, еще раз сглотнула, стараясь абстрагироваться от окружающей действительности. Такеда, в своей разорванной гражданской форме, босиком, смахивающая на оборванку, чем на гордого солдата НФОЮВ, подалась на запах еды, как оголодавшая собака, еле ворочая подкосившимися ногами, обеими руками хватаясь за старый потрепанный вещевой мешок, где лежали несколько пуль и старенький советский ТТ, который она получила еще при начале Индо-Китайской… при французе. Когда Ад, вечно поминаемый Франциском, не казался настолько осязаем, что протяни руку и ты почувствуешь его жар.
Быстрей, быстрей…  Добрести до первых кустов, зарыв свои скромные пожитки, встать в очередь, скрывая лицо за грязными волосами, поблагодарить, осипшим голосом, без в миг исчезнувших нотках гордости. Упасть где-то рядом на землю, загребая порцию еды ладонями, смакуя каждый кусочек. Зная, что каждый миг ее маленького пира, ее ждут с провизией или вестями, просто ждут, она не забудет, конечно, нет. А потом вычеркнет столь позорный для ее гордости, гордости всего севера, эпизод из своей памяти. Ела Такеда медленно, зная, что если набросится на еду сразу, можно и умереть.

***
В желудке ощущалась приятная тяжесть, пока Такеда, позабыв обо всем, лениво бродила по городу, заглядываясь на людей, солдат, подмечая что-то про себя и прижимая к груди свой драгоценный мешок, пополнившийся провизией.
- Hey... Come here, - громкий, до ужаса знакомый голос резанул слух, сердце пробило удар, Такеда панически замерла, тоскливо отсчитывая секунды, когда на ее голову придется удар прикладом автомата, реальность происходящего как поток ледяной воды сокрушил иллюзию временного мира и спокойствия. От страха она не уловила интонации, не поняла смысла слов, лишь озираясь по сторонам, пока не обнаружила американца возле деревца, рядом с ребенком, - Wǒ jiào Alfred Jones. Qǐngwèn nǐ jiào shénme míngzì?* - на секунду она замерла, ожидая выстрела или удара или чего угодно. Но не милосердия. Нет. Это не вписывалось в ее картину мира, привычную к жестокости и насилию. Бесшумно Такеда подошла на пару шагов, снова замирая, воспаленное сознание ворвалось в ее мозг, вновь раздирая себя противоречиями, дрожащая рука потянулась к пистолету. В желании застрелить Джонса, уже отпустившего ребенка. А потом себя.
На войне нет места милосердию. Почему? После всего  что случилось? Что только произойдет? Зачем ты вносишь сумбур в то, что уже решено, разыграно как удачная партия в Сянци.
- Tại sao?** – ей так хотелось выкрикнуть, выплюнуть эти слова в его лицо, громко, раздражающе громко, с вызовом, на который сейчас не была способна. Такеда так и осталась стоять за его за спиной, а вопрос вышел тихим, едва слышимым  всхлипом. Вопрос десятка тысяч мирных жителей, оказавшихся меж двух огней. Вьетнам поморщилась, чувствуя, как сознание раздваивается с каждым  вздохом, словом,
- Je suis un homme et je mesure
Toute l'horreur de ma nature
Pour ma peine, ma punition
Moi je tourne en rond, -
Вьетнам уронила оружие,  - je tourne en rond...**


*Я человек, припертый к стенке,
Как ошибка природы,
На Земле без всяких других причин
Я топчусь на месте, я топчусь на месте

**Почему?

***Я человек и я соизмеряю
Весь ужас своей природы,
Мне в наказание моя боль,
Я топчусь на месте, я топчусь на месте,

Отредактировано Vietnam (2014-05-04 00:03:13)

+2

4

Удивительное рядом. Самое простое иногда трудно понять, лучше сразу вычеркивать и фильтровать, как слишком сложный и мешающий системе элемент. Хорошо, когда схема знакома, отработана и не дает сбоев.  Она была бы завидной, если бы функционировала подобным образом. Но вот он настал, сбой. Да, Вьетнам, ты запуталась? Тогда позволь, Соединенные Штаты Америки кое-что тебе расскажут. Это ничего не изменит, разумеется, но ты будешь знать, как фильтровать подобные сбои в следующий раз. Не сомневайся, они будут – и будут часты и многочисленны, такой вывод после услышанного ты и сделаешь.
Принято считать, может с основанием, а может и без, что американо-вьетнамская война – «ни о чем». Что у нее цели нет, итогов не будет, вред один. Про Холодную Войну говорят. Про геополитику говорят. Идеологии, мол, разные. Про СССР и Китай, мол, «руками чужими Америку нагибают». Ну, хорошо, давайте представим на минуту, что это все и в самом деле так. Просто, ответы найдены. Американец тащится от того, что его солдаты, смерть которых исторически тяжело переносится обществом с самого начала существования этой страны в большей степени, чем в других государствах. Он также тащится от пиявок под коленками, от тоннелей, от опиума, от того, что сама местная природа хочет замочить его людей. И, разумеется, он тащится от этого настолько, чтобы находиться просто так тут, зависать уже много лет. Или, допустим, смотря с другого градуса – Соединенные Штаты очень хотят войны с коммунистами, а потому тут так долго и сидят, выслеживая советские поставки через Китай.
Трудно поспорить с высшей степенью логики, да? Несомненно, потому-то употребление таковой из уст Ивана или Франции в отношении Вьетнамской само по себе вызывало у Джонса желание непроизвольно рассмеяться каждый раз, когда их пафосные голоса провозглашали выше прописанное, считая свои доводы логичными. Когда-то на заседании в какой-нибудь бестолковой Генеральной Ассамблее, американец просто-напросто не выдержит и харкнет каждому из них в лицо, хотя им больше подходит понятие хари. Просто за все хорошее, с крысами иначе нельзя, только  с искренней любовью и наилучшими пожеланиями.

А теперь вернитесь сюда, под дерево. Скажите, что вы видите, а? А ты, Вьетнам, что видишь ты? Может быть, злые янки режут твоих детей, сжигают деревню, обгладывают кости? Похоже на описанное, да? Этому на Севере у вас учат? Да?..
  Американец не сомневался, что то, что делали его люди сейчас, то, как они это делали, их подход, действительно мог напугать Вьетнам. Но только пускай она не поленится и присмотрится – а разве не обещал американец, что все будут жить лучше, в дружбе, вот так? Богато или нет, но с милосердием и пищей; со свободой передвижения, заботливой армией, когда дети могут не бояться солдат  только потому что они, выглядящие также, как и ты, пришли с Севера, со смертью.  Разве достижение этого – не может быть целью, за которые они, американские солдаты, эти упертые Соединенные Штаты, и борются? Ведь если ты объявляешь себя Маяком Свободного Мира, но при этом позволяешь несвободе, коим по сути и являлся коммунизм, распространяться на тех, кто слабее этой сжирающей  все на своем пути махине, но по сути своей предстающейся лишь невозможными слоганами, то какой же ты тогда Маяк? Такой, какой Франция. Такой, как Великобритания в Индокитае и на Ближнем Востоке. Названный, а не настоящий. Америка же искренне верил. Часто сомневался, хитринку и идеологию тоже никуда не деваем, однако Вьетнам, ты посмотри… обманывает ли он тебя? А потом посмотри на Север. Посмотри, что дают ему «Коммунистические друзья». Скажи, ты можешь также спокойно находиться там, а? Джонс точно не знал, но сомневался.  Потому что крысы как он не могут. Впрочем, выжигать напалмом неугодных они не могут тоже – не могут ничего, никогда ничего не могут. А Соединенные Штаты могут слишком. Все же из-за веры и того, что Маяк-то настоящий, да? 
Проведите выборы, дайте немного правды, Франция больше сюда не придет – и ты увидишь, как Юг быстро охватит Север и Центр. Но ты боишься. Все боятся. Может быть даже Америка. Потому что тогда слишком много крови пролито и жизней искалечено впустую, за просто так, за то, что можно было решив только более правильным проведением Пост-Колониальной политики в регионе. А, нет, показалось? Крыс кругом слишком много, они уже забрались на корабль, он давно отплыл, бежать с него разве что в холодную воду, что приравнивается к смерти.
Но Вьетнам, цель есть! Со временем она, может быть, становится слишком дорогой, вера устает и утихает, консенсусом начинает считаться «Хоть какой-то исход». А суть в том, что ты могла бы получить то, что тебе обещает американец. Стоило только захотеть. Как Америка – мог бы победить в этой войне, стоило ему только взяться за подход к сознанию своего населения, которое пока еще слишком важно как для внешней, так и внутренней политики его администрации.
Давайте вернемся сюда. Здесь и сейчас. Без философии к фактам.

Американец быстро обернулся и, оставив к черту все, что было в руках, подскочил, схватив свою М14. Рефлекторно, не задумываясь, откинув подальше оружие, что упало буквально позади него.  Но от чего-то не снял его с предохранителя, не спешил целиться  в голову, и… вообще вкоре опустил винтовку, как-то безысходно и растерянно.
Юг. Не безумное комми, а горе.
Он уже научился различать пограничные состояния этой несчастной страны, которая, увы, должна пострадать еще, чтобы спасти мир от новой, возможно последней войны.  Здесь все удовлетворят свои интересы, а она, быть может, когда-то да выздоровеет. Кто-то да поможет. Когда-то.
Именно эта часть Вьетнама верила, видя возможное спасение в Маяке, что предрекал светлое будущее. Все более тускло, отчаянно, однако Фред чувствовал что-то такое, что исходило от нее в эти моменты.
«А что же вижу я?» - в виски слегка ударило током. Ведь не дом. Не его дом разделен. Не его дом горит. Но он поджег его часть, всеми силами и своей же кровью (а немногим припадала эта честь, если проследить) защищая вторую его же часть. От наличия ее тут даже немногим спокойнее, хотя трудно описать, смешанно.  Во Вьетнаме с самого первого дня все смешанно. Как-то никак. Непонятно.
Юг тоже дичал. Уже дичал. В ней было слишком много из того, чего совершенно не было в Севере и наоборот. И никакой гармонии. Скоро и это место разбомбят. Скоро дети не будут улыбаться ни своим, ни чужим, ни тем, что «свои, но чужие». Они вообще не будут улыбаться больше, а пока… Правда, что это больная ошибка системы, сиюминутная радость всех этих людей? Твоих людей, моих людей. В одном месте. Они рады друг-другу, рады сами себе, просто рады.
Американец  не понимал дословно всего, что сказала вьетнамка, но уловил общий смысл. А ответить-то между тем нечего. Зачем? За что? Почему? Что она есть? Вспоминая самое начало – слишком «Логичную логику» - грелка, которую раздирают Великие Мира Сего, чтобы выиграть на каком-то бессмысленно глобальном уровне, соответствующем их амбициям. Ты – грелка. Устраивает такое определение, нет? Тогда все же поищи ответ сама, мне тоже не нравится такое определение.
Рискованно, наверное, однако постарайтесь понять.
Блондин медленно, с сомненьем в целесообразности, но все же подошел к девушке и, остановившись где-то близко, достаточно близко, чтобы дать ей понять, что он рядом и не намерен убегать, не боится. Зачем? Ей богу, давайте не будем детьми – это место пока еще под его крышей, а кто сюда попал не оттуда – будет уничтожен или выбит. Пугаться стоит ее самой, ее реакции, ведь вы, как и американец, никогда наверное не поймете… а нет, Джонс понимал. Он и сам когда-то был на грани. Тогда победил Север. Ирония или закономерность, но здесь тоже победит Север. Когда-то.  Но не сейчас, пока Юг все еще Юг.
Осторожно, чтобы не делать резких движений, что само по беде было трудно – война отучала от легкости прикосновений, уложил руку ей на плече.
- Эй, я знаю, ты тоже устала, тебе тоже нужно отдыхать… от этого всего, - негромко,  обращаясь к ней и стараясь заглянуть в глаза. – Ты можешь отдохнуть здесь, они (прим.: местные жителя) наверняка будут рады. Может быть, я тоже.
«Только пожалуйста, не сходи с ума здесь. Не сейчас. Не здесь. Я ведь тоже устал. Мне хочется домой. Не порть атмосферу здесь, пока она еще не рухнула», - безмолвно продолжили ход его мысли.

+1


Вы здесь » Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations » Дела лет ушедших » A warning to the people: to the soldier, the civilian - this is war.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC