Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



War. Total fuckin' war

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Участники: США, Россия (СССР)
Время, место: Переговорная в одном из гос. зданий, Правительственный квартал Тульпенфельд Бонн, ФРГ;  5 февраля 1971

http://s018.radikal.ru/i515/1404/1e/30169f51fa08.jpg
  Хэй, товарищ, давно не виделись! Как поживаешь? Еще не помер, погляжу. Ты так прекрасно выглядишь, вечность бы любовался! Твои глаза, затуманенные опиумной отравой, воистину прекрасны. Ну что, как думаешь, если я уроню вазу у тебя под боком, твои нервы снова дадут сбой, а? Или, может, мы поговорим об этом? О том, насколько у тебя все прекрасно, в то время как мои социализм, о, разумеется, агрессивен и неудачен. А, что скажешь?
Впрочем, жать, что нам отвели так мало времени. Печально, что ты выглядишь достаточно хорошо для того, чтобы вести дипломатическую работу и судить об экономике. И, разумеется, в этом твоем состоянии я не виноват. Не виноват и Яо. Глаза часто обманывают, а время так и не внесло меня в качестве участника этой войны. Знаешь, даже жаль, что моего имени нет в официальной истории твоего позора. Но ты посмотри, насколько  тонка и умела советская политика.
Правду все равно знаем только мы, но ведь кто нам поверит, da?

0

2

Я сам не свой,
Мой след потерян
Я с головой
В песчинках времени -
Упал на дно.

Dragged down. Rubbing my face in the ground. No time for the undecided.

  Непонятно: то ли эта поездка была для него отдыхом, то ли лучше бы он дальше гнил в джунглях вьетнамского Ада, чем разъезживал по ФРГ для встречи с Брагинским. По большей части-то, это самое, отдыхом стало, типа круто, люди кругом не мрут, чистота, даже тихо, можешь спать по ночам, все класс, чуваки, у вас тут в Европе цивилизация, мир, покой, так держать! Да вот только со всем тем дерьмом, которое Джонс успел нахватать во Вьетнаме, он явно не вписывался в картину благополучной Европы, невероятно раздражающей американца буквально всем. Чувство прекрасного, Эстетика, да боже мой: давайте, пичкайте его рассказами о прекрасной местной жизни при развитом капитализме (который, к слову, проспонсировал опять же Альфред, продолжая всю эту шайку прикрытых жабо и сундучками отбросов возглавлять), пока он черт знает зачем и сколько хоронит своих лучших ребят в жопе мира. И этот, Брагинский который, пускай тоже попробует. То-то думает, видимо, что все вокруг слепые, хотя конечно нет, все всё видели, только отворачивались. Войска вывели, и давай, Америка, танцуй. Один-то только Ал отворачиваться не должен был, да и не хотел, хуле. Китаец-то тебе с русским помогут, не скучай там, окда? Спасибо, не скучает.
 
  Альфреду нужно быть в полном адеквате, выглядеть, как и подобает Первой (Холодная Война этому не мешает) экономике мира, носителю капиталистических и демократических идей. Однако, это было трудно. Невероятно. Казалось, невозможно. Помните выше говорилось о том, что Джонс нахватался дерьма во Вьетнаме, что как бы мешало ему вписываться в чистую Европу? Так вот, гайз, американец подсел на наркоту и, как бы не хотелось в это верить, и после ухода из гребанной азиатской жопы он не избавится от этого пагубного пристрастия. А сейчас-то прямо расцвет наркомании в армии. А когда каждый четвертый, если не третий, в строю принимает, а в общей сложности около 15% плотно сидят, знаете, это не может не отразиться на стране.
Именно поэтому Фреду было тяжело покидать Вьетнам, вылетая на какие-то встречи, "цивильные" мероприятия и прочую херню, которой раньше он бы, вероятнее всего, был бы рад (или хотя бы сделал вид). Просто поймите, он ненавидел все это дерьмо и про себя жалел о том, что вообще в него полез, однако помните также и о том, что здесь, на войне в джунглях, уже сложилась какая-то дерьмовая, но все же своя атмосфера. Та жизнь, которую приходилось вести тут, невозможно приспособить к обычному мирному существованию, и особенно дипломатии, и уж тем более отказаться от нее. Приходилось переносить все дерьмо оттуда "сюда", тянуть и вести его за собой, блеща статусом и верой в то, что никто_ничего_не_замечает, все_нормально.  Хотя да. Знаете, раньше, первые лет 5, косить удавалось. Теперь же это ... Хочется думать, что мысль вы не поняли.
 
Американец уставился в окно, нервно отбивая кончиком ботинка какую-то мелодию. Вся его внешность хоть и на первый взгляд была "безупречной, как и всегда, достойной Лидера Половины Мира", сейчас несла в себе что-то нетипичное. Что-то, чего мир ранее не видел никогда. Нескрываемая нервозность, напряженность, нездоровая бледность. Казалось, что достаточно резко включить лампочку или затормозить, чтобы у него случился тик или неконтролируемый приступ. Так это или нет - проверять не стоит, однако американские нервы очевидно барахлили, барахлили сильно, периодически еле заметно потряхивались руки. В определенной степени Джонсу даже казалось, что он спит, ибо какая-то пугающая оторванность от реальности, которой не было во Вьетнаме, не покидала его с самого начала выхода "в свет".
Сдержанности хватило на встречи в Великобритании, Италии и Испании, однако Джонс был на грани.  Не срыв, не приступ. Он просто слишком хорошо понимал, что у него ломка. Какая дрянь это ваше состояние, но дрянь другая-то ему все равно нужна.
Блондин раздражительно цокнул и пнул водителя в сидение не взирая на то, что тот был за рулем. Все равно стоят у светофора или типа того, да не умрут же они, вот правда.
- Если ты сейчас не вернешь мне героин и опиум, то я не отвечаю за то, что не прихлопну этого ублюдка, - нет, Джонс не кричал, не шумел, не буянил. Наоборот, он говорил максимально вкрадчиво, осмысленно, негромко. Правда немного шипяще и угрожающе, но это знаете, зачем знать, мелочи.
- М-мистер Джонс, это официальная встреча, - конечно же водитель был в курсе того, что всю дрянь у Америки отняли. Непредусмотрительно, он же все равно найдет, достанет, заколеблет, как всегда, да, но все же. Почему-то считалось, что это помешает диалогу, хотя по сути-то как раз наоборот. Реальность, усталость, СССР. Понимаете? Дебилы, в общем. - Это бы...
- Мне похуй на ваше дерьмо, Джэф, - он фыркнул, устроившись локтем у изголовья сиденья. - Тебя дома ждут потрясающие детки, и будет не круто, если из-за тебя им придется умереть под ядерными грибами Третьей Мировой, да-а? Только из-за того, что ты слушаешь недальновидных шавок, из-за которых я застрял во Вьетнамском дерьме, great, - Джонс засмеялся, нахально, правда как-то несдержанно нервно. Видимо, сознание находило сказанное вполне реальным, но это как бы явно не нравилось, не надо так.
Щелчок бардачка, водитель нехотя поспешил вручить Альфреду ранее отнятый еще при отъезде пакетик, фыркнув:
- Только не дыми в машине. Мне ею еще управлять, копы, Европа, - последнее совсем негромко, явно с некоторым предчувствием и осознвнием поражения. А, ну и срать. Американец своего добился, вот что важнее.
  Нервишки в этот момент буквально шальнули, ибо внутренне не хило так затрясло. Но, черт, этот идиот прав, закурить Джонс не может. Успокоительное (наивные, ка кэто помогает, как помогает, что ни черта) внутривенно, внутривенно, значит был шприц. Где-то. Нервно порылся в карманах, в кейсе, в задних дверях. Залез в столовые приборы, спасибо зажигалке...
... какая Европа все же красивая...
... ее даже можно полюбить.

Тепло, словно он дома. В голове пронеслись воспоминания недавнего визита в Вашингтон. Визит домой. Какая ирония, обычно визиты в гости наводят. Но не суть. Как дома хорошо, уютно, совсем не страшно. И что переборщил немного, взяв все сразу, такое тоже бывает, ничего. Немного бледнее ранней не_нормы, помесь взвинченности и заторможенности, зрачки скосим на освещение. Боже, да какая и кому к черту разница. Ну не могут Соединенные Штаты Америки быть наркоманом, вбейтеэто  себе в лобовую часть.
  Тихо, шум травы неосвоенных земель Дикого Запада, он чувствует этот запах, так приятно. Так часто приходится скучать по тем временам, вспоминать и представлять, что бы было, если бы...
- Мистер Джонс, мы приехали, - пронеслось на слуху, но американец не спешил реагировать. Видимо, звали не в первый раз. - Мистер Джонс, мистер Джонс, - почувствовал, как его теребят за плечо. А, вот оно что, приехали...
... ЗАЖЖУЖАЛО. ОП. КАРТИНКА В СОЗНАНИЕ, ВПРЫСК! Темнота, плен, боль, Вьетнам, выживание, дурман, снова боль, неопределенность, побег. Альфред и сам не понял, за что чуть не сломал руку водителю и буквально выскочил из машины, а когда осознал, помолчал с пол минуты и извинился. Просто.

  Прилив сил, да, это было. И оторванность от реальности, она стала как сон, а как сон вне войны - ему привычнее, уже комфортнее, ха-ха, это же весело, да? Ноги не очень хотели ступать в это чёртово здание. Как-то тяжело давалось, психологический тормоз тормозил. Тормозил, не хотел идти, давайте прямо тут, на улице, а? Еще немного. Он готов плюнуть в лицо этой красной мерзости и выколоть ему глаза, ну поймите вы, сжечь бы его вместе с китайцем напалмом. Но тут дипломатия, дайте американцу немного времени. Чуть-чуть. Тем более что советской машины еще нет, значит в кабинете пусто, не приехали, лучше столкнуться на улице и успокоиться к тому времени, когда дойдут до места.

На улице прохладно, Фред поправил прихваченный в автомобиле шарф и закрутил в руках недавно зафигаченную до того, как принять, самокрутку с опиумом. Бездонность и нескончаемость. Ему мало, слишком отвратно, слишком раздражает, трезвость происходящего словно затупляла сон, что за странные вещи. Больше, больше, и совсем он не наркоман. Просто это в голове война.
Джонс зажег самокрутку и, став где-то в стороне от входа, засмотрелся в небо, слегда задрав голову, куря медленно, отрешенно.
"Оно здесь совсем не как в Америке", - отметил парень, не обращая внимания на то, как серое из-за погоды, т.е. туч небо слегка слепит глаза. Боже мой, да его сейчас любой свет слепит, насрать.
 
От чего-то вспомнилось поражение Ивана в Крымской. Осколочно. Моментами. Всплесками, но при этом как цельная картина. Как же тогда Альфред ненавидел всю эту Европу. Слабая, мерзкая. Она всегда напоминала крысу. Бешенную, хитрую, изворотливую, но примитивную и кусающую хвост своих сородичей. Удивительно даже, что тогда американцы и русские были так походи. Так близки. Парадокс, как схоже складывались их истории. И когда он получил приглашение на празднование "победы над Российской Империей и подрезанием ее амбиций в Европе и на Ближнем Востоке", совсем еще тогда молодой, ребенок почти, не раздумывая его порвал. Эти наглецы соизволили явиться в США, к черту их, он вместе с жителями разгромит этот чертовый банкетный зал. А потом молча (само-изоляция, формальность, дипломатия, вы помните) отправится поддерживать Брагинского, в который раз де-факто оставшегося в полном одиночестве. Как похоже. В этом было что-то. В тех боях с османской, в тех наглых авантюрах и лжи европейцев. Вспомнилось, как когда даже помогал Ивану рану обрабатывать.
Американец сделал особенно глубокую затяжку. Кажется, небо дрогнуло и стало совсем легким. Ему ведь не почудилось, да? Разделенная Европа. Разделенная ими Европа. Они находятся на самом унылом ее куске, расчлененным и разделяемом стеной. Раньше ее не было. Какая ирония.
"Что же тогда случилось, а?"- риторически спросило сознание, стараясь вспомнить. Когда был перелом? Николай II? Расстрел? Социализм. Предательство. Не простит, нет, отныне и не будем говорить никогда.

Давай вечером с тобой встретимся
Будем опиум курить-рить-рить.
Давай вечером умрём весело
Поиграем в декаданс.

Дворник, милый дворник,
Подмети меня с мостовой..
Дворник, дворник,
Жопа с метлой.

+3

3

Быть другим - это значит быть всегда одному.
Выбирай, что тебе - суму или тюрьму.
Никому просто так не даётся свобода,
Из неё нет выхода, и в неё нет входа.

Вы знаете, где похоронена Москва? Вы знаете, где покоится Российская Империя? Старое Донское кладбище. Быть может, не лучшее решение – назначать отправную точку с сего угрюмого места, да? Но вы только оглянитесь кругом.
Здесь ворота со стройной колокольней, здесь покосившиеся от морозов славные вербы и березы. Здесь звенящая тишина льется в уши. Здесь покрытые скрипучим снегом узкие дорожки, без асфальта. Без вычурной цивилизации. Здесь не встретишь надгробия славных строителей РСФСР и других заслуженных лауреатов сталинской премии. Брагинский с любовной осторожностью проводит ладонью по могильной плите Василия Осиповича Ключевского, стряхивая с нее прозрачный слой снега. Нынче холодно. Мерзнут пальцы. Иван надевает перчатки. «Блаженни плачущие, яко тии утешатся»…
Ваня спешится откланяться Василию Осиповичу и идет по маленькой тропинке вглубь кладбища, дальше в свое [чужое] прошлое. На Старом Донском мало табличек с известными именами. Всех громких да знаменитых ранее хоронили в Петербурге, в яркой столице бывшей империи, у самого сердца. Чтобы помнили. Чтобы знали. А Москва… небольшая провинция, что с нее взять, да?
Здешние покойники почти никак не нажили себе хоть какого-нибудь жизненного успеха. Сколько же их, богатых, но неудавшихся, здесь, в земле Старого Донского? Много. Но некоторых несложно узнать. Кое-где мелькает надгробие Салтычихи. Она заметный отпечаток в российской юности. Что же, Ваня подходит и к ней. Чуть дальше лежит скоропостижно скончавшийся дядя Александра Сергеевича. А там могила Чаадаева, даже зимой на его плите можно встретить худые гвоздики. Все они умерли — люди, жившие в Российском государстве, и большинство из них позабыто. Все они когда-то читали «Московские ведомости», совершали визиты в Большой театр, любили царя-батюшку, думали о детях, да мало ли что?
А в Петербурге покоятся те, кого знает весь мир. Но Ваня приходит на Старое Донское. Только здесь у него возникает острое чувство, что прошлое не ушло, что оно где-то рядом. Вот-вот можно коснуться его пальцами. Пройдешь чуть-чуть дальше, и вот оно, ждет и надеется каждой встречи с СССР. Наивное. Как бы поймать давно ушедшее время?.. И утопить его в крови навсегда.
Снег – это хорошо, снег – это польза в быту. Ведь сразу слышны хрустящие шаги за спиной. Иван оборачивается на них, отрывая задумчивый взгляд от ограды очередной неизвестной могилы.
- Товарищ Брагинский, отрадно видеть, что вы, таким образом, испытываете терпение товарища Джонса. Но, все же. Нам следует отбыть из Москвы.
Ах да, тот чудной американец. Капитализм. ФРГ и ГДР. Дополняет дивный букет стена между ними. Да, добро. Он позабыл. Время на кладбище останавливается, когда ты похоронен, но не мертв.
- Нет нужды переживать за него. Пусть отдыхает. Флора и фауна Вьетнама хороши лишь в умеренных количествах. 

Поскольку Иван был мало знаком, так сказать, с современным европейским укладом жизни, эта поездка могла бы оказаться для него довольно познавательной. Простите ли, Иосиф Виссарионович?
Европа. Красивое, большое, далекое государство. Уже у стены что-то меняется. Там, за ней, мир другой - занимательный и капиталистический. Московский зоопарк, право. Этот мир что-то крутит свое, и получается сборная солянка, там и буржуи, и честные капиталисты, и враги, и заговоры разные, и козни друг против друга, и шкурники разложившиеся всякие. Он напоминал большую коммуналку на улице Кирпичных выемок. Должно быть, Брагинский привык говорить о многих вещах в коллективистском ключе. Ведь близок час, когда интернационализм проникнет в европейское пространство. Предстоит славный и великий подвиг: интеграция, светлое будущее, мир всем народам и славный социализм. Если не поймут наших единственно верных идеалов, так заставим быть тех глупцов счастливыми. Воспоем красоту космополитического мира в стихах, одах, повестях и иных сочинениях! В 30-х годах Дагин сказал Брагинскому, дословно не воспроизведём, издержки производства, позвольте, но суть: «И все-таки я никак не могу понять тех, кто отдает свое «я» во благо коллектива». Так Иван его потом расстрелял. И партийцев, и госчиновников, даже космополитов. Искоренить это тупорылое стадо. Они все предадут. Как интересно бывает, да? Думается, вот получил власть – влавствуй на здоровье, наедайся всласть. И начинаешь шкурничать, паразитировать, барахольничать и вести себя как последний уеб… А еще восхвалять товарища Сталина. Как полагается. А потом попадаешься на такой мелочи, вроде пропаганды капиталистических идей. И все, пиздец. Ты на крючке. Не заметил, как стал врагом у воспетой власти, да?
Брагинский боялся западных настроений. Они разлагали общество. Они… да пусть это общество лучше бухает и ворует, в самом деле. Чему быть, того не миновать, как говорится.
А Брежнев Брагинскому не нравился. Он ему не верил. Он тормозил развитие страны, он не восхвалял идеалы партии должным образом. Наложил своего говна в партии. Набрал бы лучше на места способных молодых ребят с высшим образованием. Они так нужны канувшим в меланхолию советским людям. А Ваня ведь хотел деть куда-то свою энергию. Встряхнуть даже самые дальние откосы страны. Очень хотел. Холодная война, как бальзам на душу. Ведь даже Титов возмущенно кричал, что мы утрем нос проклятым американцам! Ведь, действительно, как?! Позволить американцам быть первыми?! И все общество вторило этому. Догнать. Созидать. Вкладывать. Верить в светлое социалистическое будущее. Ох, какое же то было время, какое бурное воодушевленное время… Ваня втянулся в игру. Знаете, с огоньком, с задоринкой – как полагается. И упустил из виду худеющий гос. бюджет. Ведь только посмотрите, какие прекрасные у нас в Красноярске и Воронеже ГЭС стоят! Но сейчас не об этом. Сейчас дела идут относительно здорово. Подумаем о проблемах через пару десятков лет…

Эти капризы дипломатов мир доведут. Как всегда не вовремя. Ведь Штаты развлекаются во Вьетнаме. Россия, положим, налаживает свое промышленное производство. Они делят мир и решительно не понимают друг друга. И, наверно, плохо, что они собираются встретиться, да?
Ваня перевел взгляд в лобовое стекло. Снова подумал о прошлом. Знаете, так бывает… бывает, когда едешь куда-то продолжительное время, думаешь о всяком, насущном. Какой же американец все-таки мальчишка. Начинает строить из себя наполеончика с этими своими амбициями где-то в Азии. Так Коба назвал когда-то некоторых товарищей Политбюро. Теперь Ваня. Только Америка далеко не чекист, да и на комсомола вряд ли когда-нибудь потянет.
Так что же, отвлеклись. На дворе уже Европа. Иван сдержанно скользит взглядом по убегающим пейзажам Федеративной республики. Едут довольно быстро. Ибо запаздывают, что отметил его водитель, несомненно. Русский, впрочем, - нет. Он никуда не спешил.
- Европа впечатляет, Петь? Запад манит своим разнообразием. Ведь у нас все серенько, скромненько да удручающе. Наверное, даже ты бы хотел перебраться за стену со своей семьей, - Брагинский переводит на него свой озадаченный взгляд. Он говорил мало в поездке, не имеючи за собой такой привычки. Россия предпочитал, думать, размышлять да никого не отвлекать своими мыслями. Поэтому Петя, возможно, не сразу его расслышал.
Ваня терпеливо ждет. Петр задумчиво кивает. Бледная тень осознания на его лице. Мгновение. Резкий визг тормозов по благородному асфальтовому покрытию Германии. Благо гравитация и ремни удержали Ваню от столкновения лица с бардачком на переднем сидение.
- Твою мать!! – видимо Петя пережил сию незапланированную остановку менее удачно. Почему-то русского это веселит, но он сохраняет безмятежное спокойствие на своем лице. В таких ситуациях – не положено.
-Товарищ Брагинский, я бы никогда, я бы ни за что!.. Вы же знаете, что я ни за что!.. Россия улыбается.
- Не переживай, я просто полюбопытствовал. Все в порядке, - его спутник облегченно вздыхает, - Но я на твоем месте почаще бы заглядывал в почтовый ящик. Комитету безопасности любо-дорого оказывать знаки внимания советским гражданам.
- Товарищ Брагинский, я!.. – кажется, он побледнел еще сильнее, но СССР спешно перебил его.
- Помолчи, пожалуйста. Смотри, мы приехали. Еще раз обнадеживающе улыбнулся своему водителю, мол, шучу, все в порядке, КГБ бдит, работает хорошо. Если надобно - само что-нибудь да вскроет на тебя.
Ваня вышел из машины и бросил короткий взгляд в сторону американского автомобиля. Что же, пусть подождет еще немного. Не велика птица. Переступая на тротуар, Ваня достает пачку сигарет со спичками. Европа эта ваша, знаете, напрягает немного. Дышится скованно и немного необычно. Совсем немного. Ведь Россия давно ничему не удивлялся.

Ты там? Если так, то ты последний, кто готов принять мой вызов. Возможно, тебе повезет там, где других постигла неудача… Ты думаешь, я не подвергну тебя испытанию? Обещаю, моя работа будет продолжена — я в этом уверен. Ты думаешь, все закончилось? Ничего не закончилось, игра только начинается.

Осторожно чиркает спичкой по коробку. Поджигает сигарету и делает первую затяжку. В общем, терпеть вашу Европу можно, но не лезьте к нам со своими демократиями, пожалуйста. Ваня медленно вскидывает голову и переводит взгляд на прохладное небо, выдыхая дым. Да, ведь еще есть Вьетнам. Русский осведомлен о трепетной любви Штатов к веселящим веществам с недавних пор. КГБ бдит, помните? Тяжело ему [американцу], да? Ваня воспринял эту информацию таким образом: да, бывает. Ну крепись, Федь. Могу подкормить военный потенциал Вьетконга, так сказать, для остроты твоих ощущений. Твои вертолеты першат в горле у товарища Нгуен. Жалуется. Ну что ж ты так с ней, товарищ? Я бы с удовольствием расписался на каждой саперской лопатке, экспортируемой во Вьетнам. Может, какая-нибудь прилетит тебе в затылок?
И все же, как тебе этот рок судьбы, да? В 40-е годы ты плясал у себя на континенте, когда я на пару с Европой изрядно нахлебался собственной крови. Но оставим это, я совершенно не в обиде на тебя. Так просто, по старой дружбе, право. А теперь… что теперь? Забавно видеть твои потуги истинного мазохиста, пробирающегося в дебри джунглей с винтовкой в руках, в самом деле. Знаешь, мне это нравится.
Ваня неспешно подходит к зданию, упокоив свободную руку в кармане пальто и перебирая пальцами полупустой коробок со спичками.
Заметил Джонса. У входа. Только что. Ну, бывает. Замерз, поди? Очередная затяжка тлеющей сигаретой. Подошел и облокотился спиной о стену рядом и бросил на американца короткий взгляд. Плохо выглядит, и ежу понятно. Ну, бывает. Расслабленно выпустил табачный дым изо рта и усмехнулся краем губ.
- Так загорел. На курорте каком отдыхал, поди? Славно-славно.

Враг навсегда остается врагом,
Не дели с ним хлеб, не зови его в дом,
Даже если пока воздух миром запах,
Он, хотя и спокойный, но все-таки враг.

Отредактировано Russia (2014-05-07 00:02:14)

+2

4

Ничего личного, это атмосфера в голове у Джонса, вместе и сразу:

War...huh...yeah
What is it good for?
Absolutely nothing
Uh ha haa ha

А-а-а, к черту такую жизнь! Берите пример с Альфреда, правда. Ему сейчас как Кубе - круто, классно, весело, спокойно, офигенно - короче, всем бы так. Ну, точнее, не совсем так, потому что язык слишком ленив и доволен для того, чтобы, как и мозг, излагать нечеткие и размытые мысли четко, но-о-о-о вы все же все равно осмотритесь.
Как офигенно-то, а! Шарф приятно греет, что как бы если потянешь, задушишь, то и не почувствуется, потому что внутри тлеет огонек, приятно растекается, а шарф вступает с кожей в трение, приятное соприкосновение с волокнами. Холодный воздух морозит щеки и пальцы, но это знаете, так даже приятнее, как бы еще не покалывает, но уже чувствуешь, словно в тебе есть частичка от робота, от Снежной Королевы, а весь этот квартал - некое королевство, очешуенное и валяющееся у их, у его ног, счастливое и спокойное. Только иногда между проводами проводки пробегает напряжение, не способное пересечь стену в центре Берлина и наоборот. Чуваки, ничего не стреляет, звуков нет: дорисовывай все, что угодно, все, чего не хватает, все, что хотелось бы услышать. Вот у Американца, к примеру, старый добрый джаз и саксофон, ну знаете, когда задымленный темный паб, сцена, подсветка, живая музыка...
  Голос Брагинского даже как-то в целом локанично вписался во все это, хотя лучше бы ему быть более певучим, слишком сухо, знаете, в Штатах-то музыка живая, наполненная, хоть о конце света, хоть о правительстве, хоть о сексе, гордо называемом the way of american love. So fucking cool. А где-то в Австралии наверное сейчас ромашки цветут, сёрфингисты  гоняют на волках, а акулы думают, кого бы цапнуть за ногу. Надо туда сгонять, как здесь закончит, определенно.
 
  К чему такой холод, Вань? Ты же оглянись: Европа вся в мерзлоте, а это твоя, слышишь, твоя стихия. Откуда я буду брать в себе пламя и подогревать ненависть, что так тебе нравится, если ты... а-а-а, подожди минуту, я чувствую то самое в твоих словах. О, я понял, это не проявление равнодушия, это твой russian way of чего-то там, понял-понял, хорошо. Но знаешь, тебе бы стоило быть поприветливее. Мы так редко видимся! А между тем космос во многом мог бы нас объединить, не находишь? Хэй, старик, не будь таким серьезным, это не придает твоему лицу ни капельки интеллекта, хотя, чего это я, тебе даже улыбка не идет. Но я бы посмотрел на нее снова, знаешь, я почитаю мазохизм в своеобразном проявлении, люблю чужие особенности. И, хэй, нам бы сейчас сюда немного лета, да? Эх, пожать бы тебе руку, это этикет, да ты слишком высокого мнения о себе, я помню. Не буду ее пожимать, пока сам не захочешь. А-а-а-а эту твою привычку игнорировать чужие рукопожатия я помню. Ты когда Империей был со мной и Азией себе такого никогда не позволял, даже кажется с Керкледном. А как дрянью своей красной покрылся, так сразу такой типа... фу, отвратно, отвратно, ненавижу эту твою часть, а впрочем чем-то она заводит, зеленой травы и твоей улыбки не хватает, задушить этим самым шарфом. Затоптаю и полью серной кислотой то, что от тебя останется. С любовью и благими пожеланиями. Подожди немного, я тебя не слышу и даже не вижу, видишь, небо серое, снег скоро пойдет, должно быть. Может, стоит начать ловить снежинки ртом, когда начнется снегопад? Пересохло горло, легкие, это Вьетнам, знаешь, там со снегом проблемы.  Не суди строго, Вань, не надо. Я скучал. И по жизни.

  Джонс  не сразу среагировал на появление Брагинского и его обращение. Нарочно или случайно - черт знает, выбирайте вариант, который вам больше льстит или заводит. Суть в том, что он еще какое-то время, совсем недолгое, позалипал с неба, секунд на 10 закрыл глаза, уйдя в себя и слышая, как внутри усиленно и ненормально быстро бьется сердце. Оно и понятно: сказать честно, только конченный дебил может обдалбываться героином и кокаином, причем одновременно. Oups, нет, Джонс не дебил, правда. Джонс хороший, он просто любит жизнь и очень хотел на эту встречу. Really. В какой-то момент очередное сокращение сердечной мышцы нашептало ему, вытащило из сознания, что, как бы, к нему обратились. А, ну, да. Не нужно быть адекватным, чтобы угадать, что это Ванечка попытался кинуть что-то колкое. Ну да бывает, ну да Америкае тебя прощает. Сидишь, бедный, в своем Совке, гниешь, жрешь воздух, носишь воздух, оружие тебе мать-отец, Сталин на стене, космос добивает, сожи выжимает, корми же Африку и прочих отбросов истории. Ну-ну, мы знаем, что жизнь твоя сложна, скучна и однообразна, потому прощает тебя, он, Соединенные Штаты Америки, добр, благодушен, тебе это обойдется совсем недорого. Когда-то. Компенсируй свою скуку попытками колоть, колоть, Альфред итак обколот. Хах.
Ноггано сжалился над этим шкетом,
И поговорил с ним в два штакета.
"Антон, ты себя не бережешь, куда ты прешь?"
Для убедительности к горлу нож.

- Офигенно, Вань. Твоими стараниями, спасибо, курортом долгосрочно обеспечен, и солнцем тоже, - не без труда заставил себя открыть глаза и повернуть голову в сторону русского. Он? Он. Славно, поехали дальше. - Конечно печально, что ты лишаешь себя такого удовольствия, но да я понимаю, Ленина охранять, чтобы с голодухи не сожрали, все понимаю, - американец чуть повел шеей, приятно. Улыбнулся и, излучая добро да радость, окончательно вернулся "сюда" и "к Союзу", насколько это позволяло состояние. Смотрит на русского без зазора совести или страха, открыто, как и всегда. Это тот мрачный, а не американец. А смешивать, знаете, нехорошо: первый вызывает тепло и сон, второй заставляет сердце работать с нереальной скоростью и придает уверенность, эх, молодежь, эх, молодые Соединенные Штаты! Пристрелить бы пару-тройку вьетнамцев, такой прилив сил и радости. И все без толку! Эх-эх.
Альфред собрался потереть руки, немного замерзшие, переведя на них взгляд. Ненадолго от этого залип, помолчал. Пускай Брагинский курит, чего ему мешать. Хотя в идеале, конечно, скорее бы уй... упс, он и забыл, что между пальцами все еще зажата не до конца докуренная гадость. Что же, большая затяжка и-и-и к черту этот бычок, выпустил дым вниз. Знаете, что это значит на уровне подсознания, на языке жестов? А, круто, раз не знаете. Ибо Фред определенно смотрится куда боле живым на фоне Советов, чересчур, правда, как-то искусственно, слишком явно, но ведь должен же хоть кто-то нести миру свет и улыбки, da? Не разрушайте образ психологией и мелочами.

Ненавижу, грязь.

Мимолетно пробежался взглядом по Брагинскому. Снова. Интересно, кто объективно выглядит хуже? Ладно, ладно, война красит исторически, а не внешне, признает. И все же, все же...

- То есть как... Романовы... расстреляны? - молодой еще, в его стране никогда такого не случалось. А здесь. Брагинский. Не дело. Что, черт возьми происходит? Американец растерян и не очень понимает, как себя вести. - Этот погром, Джонни, скажи мне, он ведь...
- ... помимо прочего, Россия национализирует все иностранное производство, - посол не сказать, чтобы совсем американца не слушал, однако слишком явно считал, что тот находится в состоянии некоторого выпада, а потому продолжал. - Мы выясняем, как это скажется на поставке нам ресурсов, а также на нашем импорте в Российскую Импер... в Россию, однако мы пока не решили, что делать со всем этим. Это настоящий переворот.
Покачал головой. С чего вдруг? Да, не идеально, да, Николай, да... да много еще да, но!..
- Очевидно, я не признаю это недоумение. Слышишь, Джонни? Я отказываюсь иметь дело с этим, этими... фанатиками, я не признаю их, его, это,- как-то злобно стало. Маленький и неполный осколок воспоминаний, но почему-то фразы в голове и картинки складываются именно так. - А что Европа?
- Европа ликует, мистер Джонс, - министр снял очки, протер их, чуть вздернул брови. Было видно, что он и сам и испытывает весьма затруднительные и противоположные чувства по поводу происходящего. - И Европа платит, мистер Джонс. Полагаю, они планируют интервенцию.
"Ублюдки".
Током, как током ударило.
Новый осколок воспоминаний. Та странная встреча с кардинально другим Брагинским, с другими глазами, с другой улыбкой, но все на тех же землях, все на той же Евразии. Мимолетно, Джонс даже не успел зацепиться ни за одну из фраз, чтобы выкроить полноценный эпизод из памяти.
Кабинет Джонни, снова. Фред серьезен, решителен, однако опытному глазу станут очевидны его внутренние противоречия.
"Я - Запад, Запад - Я, Я с Западом", - в тот момент цинковалось в голове. Запад.
-... мистер Джонни, я намерен присоединиться к интервенции. Не признаю это, его не признаю. Деньги европейцев не должны пропасть, уже не пропали, тогда хочу Сибирь себе, - странные и не очень связанные мысли, такой же странный голос, однако внутри Америки пришлось нарочно вызвать щелчок. Как раньше - не будет. Не будет как на Крымской. Не будет, как с Аляской. Никак. Ничего. Ни с кем. Пришло время переступать через себя, слишком сильно его теребит Керкленд, слишком много звонит, слишком много рассказывает о вреде Маркса и судорожно повествует о том, как здорово будет, если этого монстра не станет. Да, верно, монстра. Пресечь на корню, сделать вид, что именно этого хочется... в конце-то концов, заботливая подлая рука англичанина подталкивает в спину, не давая сделать шаг назад, в то время как другая, французская (крысиная), за руку тянет вперед, улыбаясь своими вечными наполеоновскими глазами. Мразь, предатель, вы ведь всегда дружили, а ты снова предал первым. И Америку тоже предашь, да? Хорошая привычка, спасибо в будущем за золотовалютный резерв, и за Шарль де Голля, а, к черту.
"Лучше буду следить и смотреть я, чем они. Не хочу, чтобы они. Запад должен быть с Западом, но я не могу идти с ними так, словно желание у нас общее", - наверное, ход мыслей Джонса был понятен ему одному, но ведь так всегда и бывает. Они заплатят. Вся Европа заплатит, вся Европа будет валяться перед ним на коленях, желая свободы, но не в силах быть самостоятельными. Потому что жалкие. Потому что немощные. Потому что эгоистичные. И за это - то, что случилось, негласно они тоже расплатятся. И Брагинский. Ублюдок, слабый оказался, быстро сдался. Впрочем, как и всегда - не ценит кровь своих детей, нравится ее проливать, американец уже умудрился это понять. Хорошо. Тогда - интервенция.

There is no historical precedent
To put the words in the mouth of the President
There's no such thing as a winnable war
It's a lie that we don't believe anymore.

В выдохе мелькнули нотки сожаления, но никто не должен услышать. А даже если услышат - это положено игнорировать, они оба умеют это делать, прекрасно справляются. Нынче Холодная Война, Вьетнам, этот ненавистный режим. Прошлое пускай только коптит ненависть, плесень когда-то сойдет и сломается. Правда, и прошлого это не вернет. Но давайте верить, что усугубления не будет. В конце-то концов, мы в мирной прекрасной, крутой, офигенной Европе! И даже джаз все еще проносится где-то в сознании улыбающегося американца. Странная улыбка, стала другой, глубокой сквозь дурман, deep-deep.
Наступил ногой на окурок, сделал глубокий вдох, поправил чёлку и двинулся ко входу, пройдя мимо русского.
- It's time, - то ли себе, то ли Брагинскому. Черт знает. Раньше начать = раньше закончить. Он все еще хочет свалить отсюда к чертям. Будет что-то не очень хорошее, хотя конечно же все, что должно быть подписано, таковым и окажется. Смешные однако эти их лидеры - могли бы направить министров. Направили нации. Давайте сделаем вид, что эти две величайшие страны всего-то немного мазохисты, yes? И тем не нравится за подобным наблюдать, лицемеры и трусы и в масштабах мировой шахматной доски.

Спасибо, коллеги-сотрудники, что довели до кабинета, сами бы конечно же не спраивились. Да-да, делайте вид, что ничего не видите и не знаете. Вы же дофига идиоты, придурки.

+1

5

Пусть оно будет эдаким контрвидео американской атмосфере в голове
Нафига нам ваш джаз и рок-н-ролл на континенте?

Советский Союз медленно выдыхает табачный дым. Он стелется в холодном воздухе туманным облаком. Оно висит некоторое время над белым блестящим снегом, - воздух почти неподвижен. Наверное, так и грубость американца повисла над ними, да? Брагинский вежливо оставляет ее в одиночестве. Она ему нисколько не мешает. Давно не виделись, Джонс? Ну, и слава богу. Все к лучшему, поверь.   
- У каждого из нас есть своя Аннушка, да, Америка? – Иван ненавязчиво вглядывается в лицо Джонса и не отводит от него взгляда некоторое время, - Для тебя я уже купил масло, и даже успел его разлить. Так бывает.

Столько знакомого в этих рассказах.
Спите, приснится вам небо в алмазах,
Время свернётся клубком у порога
Тихо, спокойно… Конец некролога.

Брагинский уже не смотрит на Альфреда, нисколько. Что его разглядывать? Нечего. Нет, не противно, другое. Необычно, странно, как-то отвыкши? Возможно. Хотя, что греха таить, нашинкованный через советскую призму этот ваш американец - какой-то совсем чужой, непонятный, как будто с другой планеты, мерзкий и немного дохленький, будто комнатное растение на подоконнике, которое не поливали долгое время - не без этого. У капиталистов, понимаете, особенность такая. Но поговорим о важных вещах, оставим это. Переведем наш разговор в актуальное, насущное русло, так сказать.
Как тебе воевать, а, Федь? Тебе нравится стальной дождь? А смекалистые ловушки через каждый шаг? Расскажи. Любопытно, лично Брагинскому, наблюдать за метаморфозами американского характера. Товарищ Нгуен трудится на славу. Не дело пребывать в стагнационном состоянии, Джонс. Реальность, она такая, время требует перемен и от тебя в том числе. Даже немного забавно, что именно Советский Союз учит Америку быть другим. Хотя… несколько жаль, ведь Россия не влияет на него напрямую. Так распорядилась злодейка-судьба, что теперь обижаться? И все же, знаете, здорово, что его заморский товарищ немного обдолбан, - то необыкновенно воодушевляет. Лицо толику не осмысленно и не собранно, но в целом Фред держится молодцом, эка важность. Европа бы не позволила себе такого, как там говорится на вашем заморском? Ах верно, officially, церемонно. На фоне теперешнего американского шизняка немного забывается тот четырнадцатилетний мальчуган в Новом Свете. Знаете, веселый такой. Простой, может даже какой-то родной. Чем-то похожий на сына Николая. Там, в Америке, знаете, здорово было.
А потом, помните-помните, 40-е по лендлизу, да? Заморские дары, внесшие смятение и легкий трепет в жизнь фронтовиков и в существование лагерных заключенных. Джемперы по лендлизу, свиная тушенка по лендлизу, колбаса, сливочное масло, техника - все по лендлизу. Чертов глицерин в бочках по лендлизу! Бульдозеры в Сибирь без единой царапины, ни одного пятна на отполированном покрытии. Было даже здорово, знаете?..

Товарищи! Старая царская Россия была скована воедино железным обручем насилия и произвола…
…Ныне трудящиеся люди строят новую Советскую Федеративную Россию.
…да будет во всем мире единая советская республика всех народов!

Не скрыть – Россия очень волновался. Теперь стерты оковы царского правительства и многовекового помещичьего гнета. Ожидания трудящихся, рабочих и крестьян, его ожидания, оправдались. Великая революция победила. Милые сестры, Украина и Беларусь, за ними Литва, Латвия – желают братского крепкого союза. А ведь потом Кавказ, Сибирь, Эстляндия – Россия пойдет дальше, навстречу к их общему светлому будущему. Нищета, голод, нужда, угнетение. Народ навсегда забудет об этом. Ведь они уже освободили себя от тошного гнета капиталистов и помещиков, от ненавистной царской кабалы. Скоро все объединятся под мотивами Интернационала. Еще чуть-чуть усилий, Ваня. Еще несколько шагов вперед. Тебе необходимо решить сверхважные задачи промышленности и республики. Пусть положение действительно трудно. Пусть ты не имеешь средств для восстановления зданий, машин, орудий, тяжелой индустрии, так необходимых тебе, чтобы построить социализм в твоей стране. Ты же знаешь, что европейские страны восстанавливают этот основной капитал посредством займов. Но, ведь, Европа не захочет дать тебе этого займа, пока ты не восстановишь помещичью собственность. А этого ты сделать не можешь и не сделаешь. Тебе предстоит необыкновенно тяжелый путь, да? Придется понемногу накапливать капитал самому, увеличивать налоги и семимильными шагами восстанавливать железные дороги, заводы, фабрики, улучшать положение трудящихся и прочее.
Мерзкий капиталистический паразитизм. Решительно смыть, искоренить, стереть с себя частную собственность и проклятое руководство капиталистов, прикрывающихся всякими красивыми словами о демократии, свободе, правах и т.п. Ведь на деле эти ублюдки создают господство богачей, которые грызут планету между собой, воюют за вкусные куски земного шара и посылают ради этого на смерть миллионы народов, порабощенных, слабых, угнетенных. Россия хочет другой мир. Он не имеет права подвести тех, кто жил, работал, умирал, боролся с оружием в руках за идеи Великого Октября. И пусть задача восстановления государственной экономики, разрушенной войной и проклятыми интервентами, целиком ложится на его плечи, на плечи его народа. Пусть будет очень тяжело. Все силы крестьян и рабочих придется напрячь до предела.
Россия будет вспоминать прошлое с помещиками и разрухой. Это придаст ему бодрости и сил. Это поможет двигаться вперед. Еще чуть-чуть, Ваня, ладно?


Но, господа, как хочется стреляться
Среди берёзок средней полосы.

Несколько задумавшись, Брагинский комкает в руке сигаретный бычок. Задумался не очень сильно, не подумайте. У него не было такого, когда проваливаешься в омут воспоминаний и не реагируешь даже на внешние раздражители. Джонс неосмысленно закопошился, небось, отлепляет свою тушу от стены. Ах вот оно что, поди спешился покончить с переговорами, да поскорее. «И правильно, Федя, знаешь, с тобой никогда не было о чем молчать».
Действительно пора идти. Запад попахивает всякими шкурниками, размахивающими своими гадливыми крысиными хвостами - задерживаться в республике хоть какое-то продолжительное время не представляется необходимым для Советского Союза. Он пропускает американца вперед, но впоследствии поравнявшись с ним, идет чуть поодаль. Этикет, формальности, не более того.
Вереница кабинетов, налепленных там и сям по всей длине коридора. Дружелюбно довели до нужного, открыли дверь, запустили внутрь. Здорово. Сервис. Нравится.

Что же, Джонс, если я скрипну стулом по отполированному половому покрытию, напрягутся ли твои нервы до предела? Или ты почти адекватен, да? Ты садись, садись тоже, не хочу чувствовать себя Иосифом Виссарионовичем, а тебя видеть Львом Троцким. Будем говорить о чем-то важном? Или сделаем вид, что разговариваем? Я совершенно не требовательный. Ведь выбор, он многогранен, понимаешь? Твоя легкая неадекватность совершенно не смущает меня. Раз ты выкроил минутку из своего плотного вьетнамского графика, доехал до Стены, простоял на европейском морозце какое-то время и даже подождал меня, значит, ты в состоянии говорить о чем-то, да? Или ты просто хотел меня увидеть?
- Расскажешь, когда планируешь выводить свои войска из Индокитая? Наверняка ты рассчитал свой бюджет и на контрибуцию, предусмотрительно отложив на нее какие-то средства, – ты, безусловно, не смотришь одним глазом в могилу, но джунгли имеют свойство утомлять. А пока ты думаешь, я отправлю во Вьетнам партию новёхоньких Калашниковых, ладно? Поговорим о тебе, хорошо? Ты же знаешь, что я не привык говорить о себе, особенно с тобой.   

«А пока ты думаешь, представь кое-что, Америка. Это надобно лично мне. Представь пробирающий все тело до костей мороз. Оказывается, это отнюдь не народная метафора, такой мороз вполне реальный, можешь его потрогать, пощупать, ты же материалист, наверное, да? Вообрази мою стихию во всех красках, может быть, тогда мы станем понимать друг друга чуть больше. Представь мой Север, хорошенько напряги все свои силы для этого. Представь лагеря ГУЛАГа. Нарисуй в своем помутненном наркотиками уме мой режим, так ненавистный тебе.
Посмотри, вязкий туман такой густоты, что в трех шагах не видно человека. Если иней на ресницах и стоит трескучий туман, значит, сегодня сорок градусов ниже нуля; вздохни поглубже - если воздух изо рта выходит с шумом, но дышать тебе не слишком сложно, значит, пятьдесят градусов; если с трудом открываешь глаза и замечаешь собственную отдышку - значит, свыше пятидесяти градусов. Как оно, а? Даже плевок замерзает на лету. Не сложная математика, правда? Так вот, твой плевок замерзает в полете уже три недели. Через сколько дней у тебя возникнет желание не то согреться, не то лечь на колючие камни и умереть? На морозе, понимаешь, сложно думать о чем-то. Клетки мозга засыхают, разум тупеет – и это ведь вполне себе биологический процесс. Тот самый мороз, который сковывает плевок на лету, через пару недель способен добраться и до души, не веришь? А ты оглянись кругом. Тут в лагерях, знаешь, каждый день умирают люди при полном равнодушии всех. Душа сжалась под холодом, промерзла насквозь, может, она навсегда останется холодной. Обратим ли этот процесс? Не знаю.
Ты злишься на меня за мор твоих людей в джунглях? Или ты не думаешь о них?  О, да, тебе ведь, безусловно, нужна эта война. Твои амбиции слишком огромны, чтобы идти на попятную. Смотри, твои волосы прилипли к обмерзлой подушке.»
Лучше вернемся в теплый европейский кабинет. Пока погрейся, пусть ты и устал от влажной духоты во Вьетнаме. Ведь тебе здесь намного комфортнее? Ты дорожишь уютом и прочим, я знаю. Вот только мне до фени на это, веришь? Вертолет до джунглей ждет на взлетной площадке. Когда-нибудь эта война закончится, может, тебе посчастливится, и твой разум, душа, спеченные восточным солнцем, останутся при тебе. Я буду рад этому, правда. Впрочем, это не важно, да?
Сейчас же я внимательно слушаю тебя, как и всегда.

+2

6

"Эй, Вань, а ты слышишь, насколько вычищен и натерт пол? Его скользкость бьет по слуху, и оно как бы раздражает, но как бы так классно. Во Вьетнаме как бы знаешь, нет таких полов. Да что, ты знаешь же, нет там полов вообще. Только трава. Иногда такая прохладная, влажность, знаешь ли, делает ее такой какой-то... я не знаю, это как тереться выкидной с вертушки лестницей о ее корпус, но ты ведь не понимаешь, да? Тебе удобно ныкаться в скрытых лагерях, а то и со спокойным удовлетворением подписывать все новые и новые указы о поставках военной техники за тридевять земель. Но ты не думай, я не обижаюсь. Политика, понимаю. У меня знаешь, нервы из платины. Я понимаю, тебе плохо и скучно, нужно быть лучше, ты заботишься. О ком-то, о чем-то, но я в любом случае скажу спасибо за эту мясорубку, потому что она помогла мне разработать ту тактику, что потом я буду применять против тебя и в ХХ, и в ХХ1 веке, твоих подохнет больше. А ты не сможешь сделать так ни в Афгане, ни вообще где бы то ни было еще. Потому что ты ни на победах, ни на проигрышах в войнах никогда_не_учишься. Признайся, что срать ты хотел на этих вьетнамцев, из-за твоей красной заразы они лишь удобные и такие юркие, такие юркие... а, впрочем, знаешь, как-то я переборщил с опиумом и когда увидел натертые полы в Белом Доме думал, что откинул коньки. Не понять тебе, да, ты же откажешься, если я предложу тебе дозу? Эх, Ванька-Ванька, такой дурак.
  И не стесняйся, делай как я. Давай приложим друг-друга лопатками к полу, тебя бы здесь не было иначе, ты же хочешь, а, предатель сраный, не вздумай отрицать, что нет. Небось в своей Сибири да лагерях совсем помутнел, а я такой горячий, что на родине, что в этом сраном Вьетнаме, да даже сейчас я, воюющий и поношенный, излучаю больше тепла, с легким присветом смерти, крови и пороха, чем все твои сраные электростанции, понимаешь, а? Эй, ну давай, давай, сделай хоть что-то! Иначе мне и в самом деле придется заняться делами, зачем я сюда и приехал, а не хотел, сейчас же мне так классно, почему ты не пользуешься, это же ты виноват, эй, эй, любуйся активнее, я не хочу заглохнуть прямо здесь, закинув ноги на стол и ударившись в полу-дрем, когда опиум начнет отпускать. Это случится скоро, я же, спасибо всем азиатских составляющим и хиппи, теперь все об опиуме знаю. И все сделаю, чтобы и бы узнал. Не переживай. Скоро".


" Смотрю на тебя и понимаю, что как бы плавлюсь. При этом ты морозишь кончики моих пальцев, у меня создается впечатление, что хочешь выдуть из меня душу, выдуть или выжечь, не суть, все равно понимаешь, о чем я. Напрасно, ты же недостоин, серьезно, Империю мне верни, того чудаковатого, но без этой вымученно-зомбированной улыбки, давай быть серьезными, ты ничего из себя не стоишь, лоскутное одеяло, насильно заштопанное красной нитью под знаменем павшего нацизма. Я докажу, ты подожди, снова подожди, чуть-чуть, я верну тебя назад".
- Уоу-уоу,  - американец энергично, хотя как-то по высокомерному и нарочито медлительно в мелочах, устроил руки на столе, чуть наклонившись вперед, очень такой серьезный, ни улыбки, ничего, все сурово, -  "Hörst mich, russische Schwein", - отчеканил с практически идеальным немецким акцентом (от которого при иных обстоятельствах он и сам бы обязательно обернулся), до боли знакомым в свое время тембром, а потом откинулся назад и весьма довольно похихикал, как-то так неопределенно вглядываясь сначала в лицо,  затем и на руки русского. А и сам не понял зачем, вернее, тут настолько глубокая философия и насколько офигенный юмор, что немытой России, как сами же русские писали, не понять. А, пох*й. - Этим я лишь как бы говорю, что не твое это собачье дело, Брагинский. За официальные ответы только официальное участие, хотя знаешь, на твои локальные вопросы я отвечу с огро-о-омным удовольствием, ты так много всего пропускаешь, скидывая все свои западлосы в Индокита-а-а-ай, - на последних словах принялся настукивать пальцами по столу какую-то патриотическую мелодию о возвращении детей домой, правда, чего таить, ее уж русский точно не знал, ибо хиппи Штатов не его ума дело.
 
Резко замолк, перестал быть пальцами, уставился куда-то мимо Ивана, или вернее вообще в потолок, заткнулся на несколько секунд,  а затем еще более неожиданно резко энергично встал, обошел стол, подойдя к русскому, подхватил ближайший стул и устроил его угловато сбоку от коллеги. Блеща явным энтузиазмом и все еще энергично сел, закинул ногу на ногу, устроил руку на столе и подпер щеку ладонью, теперь уже неотрывно смотря на Союз своими вштыренными, но от этого не менее яркими голубыми глазами:
- Давай поговорим о Космосе, Вань, а, Вань? О добром, о далеком, в котором всем уготовлено одинаково много радиации, - улыбнулся и в самом деле, реально, вообще пипец как, очень... мило.
  "А мне совсем не больно, а  у меня ничего не происходит, мне не больно, совсем, правда. Я ведь давно надломал свою мораль и иногда слышу надрывы в сердце. Наверное, в 20-ых ты испытывал что-то родственное".


А при этом....

Go tell that long tongue liar
Go and tell that midnight rider
Tell the rambler, the gambler, the back biter
Tell 'em that God's gonna cut 'em down

+2

7

А вот мы, по амбарам пометем,
по сусекам поскребем, и, может статься, найдем общий язык, да? Ты скажи, почто во всяком занятии, связанном с политикой, непременно есть душок не первой свежести да привкус тухлятинки? Ведь, Америка, мы с тобой здорово ладили! Быть может быть когда-то. Или это было так давно, что закрыть глаза было бы благим делом сейчас. От меня, от нас с тобой того и ждут. Боятся, шуршат между собой, но ждут. Но знаешь, к черту их! Давай высказываться откровенно. Грубо говоря, но мягко выражаясь, подлиннее размажем короткие обрывки бессмысленных диалогов. Пока есть время. Пока никто не поймет.
Ты знаешь, наша Таня громко плачет,
уронила в речку мячик, и новый ей не подарят, потому что мой ВВП будет принесен в жертву единственно великой цели: социалистическим идеалам и гордым горящим лозунгам, миру и счастью без войн, хрипящей свободе советских детей, воздвигнутой на костях и крови их предков. Чему-то совершенно не прозаичному. В авангарде очередной пятилетки. Мне когда-то сказали, что общество погрязло в гнилье потребления и вони интеллигенции, что я должен это услышать и уничтожить, стереть с себя, отодрать вместе с кожей. Тебе бы тоже следовало, быть может, сейчас все было бы совсем иначе, но – нет, голубчик, ты гниешь вместе с ними, разлагаешься, крысничаешь, поддакивая Европе.
Но я не в обиде, так получилось, что - тили-бом, тили-бом,
загорелся кошкин дом. Только мой. В 1917. Даже раньше. Но мне импонирует именно эта красная [в прямом смысле, кстати, без наречий, которых ты не понимаешь] дата. Тогда мне дали в руки красный флаг, и объявили, что так есть правильно. Мне пообещали будущее, новый день. И наебали. Но я в очередной раз не затаил обиду. Я забыл голос революции, я забыл, что она мне говорила. Я боролся с внутренними врагами, постоянно, напрягая лагеря, создавая агентов, санитаров, ассенизирующих это дерьмо. Утрамбовывающих. Для всех недовольных и угнетенных злостным советским режимом (предателей, троцкистов и прочего сброда) существует Мексика и другие латинские страны до тех пор пока ледорубов не подвезут. Если ты понимаешь меня, конечно. Хочу сказать, что, мы, Джонс, похожи с тобой только в том, что у нас одинаково плохая память.
Но никто нас не упрекнет в этом, потому что тили-тили, трали-вали,
это мы не проходили,
это нам не задавали. А именно - оглядываться назад, вспоминать, чтить, дорожить. Но ты не вздумай умирать не сейчас и не потом, пойдя по противоположному пути отцов-основателей. Потому что здорово однажды выжить.
Что же до меня, то пускай жрет всласть моя военная промышленность: бронетехника и авиаракеты, атомное оружие и прочие игрушки – все мои заводы военизированы и универсальны, знаешь, мне иной раз чудится, будто бы ВПК у меня и нет вовсе, как будто я сам и есть этот ВПК.
А ты, как Сивка-Бурка грустно умерла,
Сивка-Бурка оперу прочла о том, что я – никто. А ты? Ты ведь как я, точь в точь. И слушай меня, пока я не рассыпался в прах. Я чувствую, что это произойдет. Но думаю, что ты тоже быстро закончишь со своими делами.

Брагинский медленно кладет руки на стол, сцепляя пальцы в замке, подчеркнуто значимым жестом. Безмятежное спокойствие – то напускное. На деле - пятилетка бдительности и столько же враждебности. Он так привык. А глаза продолжают морозить, как зима по двенадцать месяцев год за годом, когда кожа отслаивается от пальцев слой за слоем.
За окном повалил снег. Огромные белые хлопья.



- Одн-а-аако…
- Иван небрежно бросает взгляд фиалковых глаз на американский лоб. Как бы невзначай. Конкретно на лоб, - Смотрю вот и понимаю, что у тебя замечательный лоб. Широкий, заметный, - напротив эмоциям Штатов, улыбается краем губ, но то было довольно сдержанно, как и полагается, - По такому захочешь – не промахнешься.
Да и брось ты это, Джонс, давно ли ты перескочил на немецкий? С тех самых пор, когда рухнула свастика? Или ты это для души, так сказать, чтобы меня позлить? Так вот - у тебя не получается. Весь день грубишь, зря ты это. У нас за спиной ряд добротных договоров о космосе и оружии, я понимаю, джунгли, труба зовет и прочее, но напомню, что мы как бы стараемся сбавить обороты напряженности между нами, да? Вот впереди, гляди, еще и парочка договоров ОСВ. Наши власти стараются, пытаются, шевелятся. Хороший знак. Правильный знак. Нужный. А сейчас ты напоминаешь одного дюже интеллигентного человека, который, положим, идет-идет по улице, бряк – и падает на нож. И так 25 раз. Угроза? Да, пожалуй. У нас в стране такими страшилками детей пугают. Дабы не брякали лишний раз. Даже под наркотиками.
- Я осведомлен ровно настолько, насколько вежливо быть осведомленным. А эти твои западлосы не являются постулатами моей внешней политики, не выдумывай. Лишь толика доброй поддержки союзнику, хотя… - Ваня добродушно улыбается. Нет, серьезно, добродушно. Ну, почти, - рожи в твоем правительстве, знаешь, уж больно противные. Пожалуй, в них все дело, да.

А в этом месте рассказа, Америка, внезапно замолк, заткнулся, что простому обывателю покажется довольно удивительным ввиду того, что явление то было действительно космическим, нереальным. Совсем плох, бедняга. Полечить бы его старательно: попоить липовым отваром, полынью или ромашкой, поднести водки с солью и потереть керосином. Только результата никакого не будет - детский лагерь «Тормозок»: наш девиз - педальки вниз, да, Америка?
Русский неторопливо переводит взгляд на часы и обратно, в момент, когда американец также резко засуетился, закопошился, заскрипел стулом, забельмел в глазах снова. В общем-то как обычно, разве что слегка поэнергичнее.
- Дурочку повалять решил, Федь? – назвал по имени, что было довольно непривычно. Даже будучи империей, по имени он к нему обращался крайне редко. Добротный или отрицательный то был знак – сами решайте, сейчас не об этом. Потому что космос, да, космос. Программа американских шаттлов была здоровской. В скором будущем Брагинский сделает что-то подобное. Обязательно. – Ну, бывает, - что же, развернулся к нему вместе со стулом.
Та красная звезда, по имени Марс! Поднимаемся к звездам. А ведь Брагинский мечтал о полетах в космос, к звездам еще до революции. Подальше, подальше от Земли, далеко. Столько планов, столько проектов, столько возможностей и перспектив, которые несомненно претворятся в жизнь. Может, даже общих? Спутники на все случаи жизни? И на Луну. Неудачная экспедиция, не беда, что если сделать не так, а по-другому? Штурмовать снова и снова, до тех пор пока не получится. Ёкарный бабай, как же то вдохновляет! Да, пожалуй, Америка, был едва ли не единственным, понимающим этот фанатизм. Пусть сказано с несдержанным преувеличением.
Советский Союз смотрит, открыто, прямо, крайне серьезно:
– Впрочем, ты знал, что утром или днем в колодцах можно увидеть звезды? Как в иллюминаторе. Далеко и близко одновременно. Здорово, правда?

Отредактировано Russia (2014-11-22 04:43:54)

+1

8


А вас, вас донимают темные силы? Страсти? Не подконтрольные желания?
Скажите мне, как вы справляетесь с темными позывами своей натуры? Вопрос непростой... Требующий так называемой внутренней честности не в угоду внешним общественным традициям. Но в угоду себе...
Вся энергия, призванная господствовать, разрушать и покорять в этом случае... Минуточку, подожди, Россия, дай мне отойти назад, чтобы тебе показалось, что ты наконец-то оказался впереди. Мне повезло зайти настолько далеко, чтобы увидеть, что там, дальше - тупик. И остановлюсь тут, сделаю шаг назад, приторможу, хорошо? Ты ведь хочешь туда, вперед, к свету, к тупику, но не успеваешь, а я подыграю, а я сверну здесь, где ты не заметил, и по темным узким переулкам выйду к морю... Чайки, морской прибой, теплый песок чувствуется босыми ногами, соль вдыхается полной грудью. Нет-нет, я не безумен, оставь расстрелы своих Семей при себе, это... тщ-щ-щ, слушай. Слушай, Россия, СЛУШАЙ. Это строятся подвалы для защиты от твоих атомных бомб. Мне не надо придумывать внешнего врага и опасность, понимаешь, потому что ты сам... ты любишь меня, потому что я - твой ночной комар, я, потому что ты и есть этот кошмар... не понимаешь, нет? Ты, в общем, давай, поверь в себя, принеси в жертву самого себя, скорей прыгай в жерло, в самое пекло ненасытного вулкана, всё получится будь как баран упрямый, меня ведь так пугает твоя угрожающая интонация, да? Я ведь так напуган, так напуган... что, ай да, мне бы еще одну подпольную сигару, сделанную кубинскими беженцами в Майями.

Итак... никогда не вызывайте того, кого никогда не сможете опровергнуть. Ясно? Это понятно? Тогда давай вернемся к космосу. Только, Джонни, крошка Джонни, я никогда не знал такого мужчины, как мой Джонни, такого больше в мире не будет, как мой Джонни, больше не пытайся мне угрожать, ладно? У нас разный юмор, нехорошо будет сейчас набить друг-другу рожи вместо того, чтобы подписать какие-то там тупорылые бумажки об обмене товарами. А, да, как я мог забыть о них. Ты ведь все "меняешь", одно на другое... ну, что же, в Великую Депрессию это тебе могло, и когда Украина будет умалчивать о Голодоморе - тоже помогло, всегда помогло, помогло, поможет.
Итак, космос, да, космос. Я вижу, ты заинтересован. Потому что...

Гагарин. Первый в космосе (2013) HD онлайн трейлер (видео изъяли)

Ты спешил жить, зная, что смерть ждет тебя. А знаешь где? За стеной тупика, которую ты, партийным кулаком и народными потерями в Афганистане, пробьешь. Протянешь ноги. Поэтому. И я можен буду завидовать, но как-то не по злому, знаешь, выходит. Хоть что-то не по злому. Как когда увидел тебя впервые - высокого, Имперского, такого загадочного. И здесь тоже было так. Словно ребенок, увидевший тебя  в первый раз. Как жаль, что за Космосом тогда стояли смерти, гонка вооружений и слепое желание перегнать, переехать, обогнать, оббежать, поставить подножку. Портит, портит момент, меж планетарные масштабы... А мое правительство будет завидовать, кричать, возмущаться, тоже спешить переплюнуть - не людьми в космосе, так лучшими телескопами и спутниками, и, и, и... я тоже должен злиться и завидовать, ведь всплеск и раздражение, знаешь, и в самом деле были... Но я не могу. Не смогу. По-обижаюсь для виду. Я слишком люблю эту черную бездну, в которой словно мерцают миллионы осколков надежды. Знаешь, отдавая дань тому восторгу, даже не став первым... я и в самом деле хотел бы побывать там. Вместе с тобой. Разделить эту бездну. Понимаю, какой это был вклад. Мы оба понимаем всю значимость, грандиозность, она вне времени и вне политики, это - движение человечество как такого вперед. А ради первенства ты заплатил. Ты ведь много людей убил ради этого, судорожно и неосторожно, а не как это делал я, ценя индивидуализм, а не болтики в коллективной машине. Ты бросил на это почти все, что у тебя было, сделав себе в ноге трещину. Но она того стоила, поверь. И спасибо. За движок. Я никогда не испытывал ничего подобного.

Сделать это нужно не обрезая, не пресекая этот изначальный импульс... Итак, у вас появляется шанс стать хозяином своей собственной Вселенной...
Сделайте себе на носу зарубку. Подождите. Кажется, приход смешался. Я отхожу от опиума, он кончается, но каждый мой атом все еще чувствует приход... 12-ти метровое испускание безграничной фантазии. Что?
 
  Я хочу залезть на стол и скрутить лампочку. Лампочку, понимаешь? Закружиться, а потом не упасть, потому что меня словит незримая сила, которая сделает это и как всегда. А Вьетнам, это такая чепуха, я так привык, но мне так не интересно, посему руки опускаются, ведь да, что я мелю, у меня  в голове эта Бездна... хочу все туда, я не могу все свои силы отвлекать туда, в джунгли, они меня разлучают. Я не хочу хотеть быть в джунглях и тратить на это свое желание, хотя мне оно бы помогло завершить все иначе. Допустим, как в Корее. Странные мысли сейчас несу, да?
   А между тем забавно, что даже сейчас, теряя миллиарды, строя свою космическую вселенную, продолжая заваливать ВПК, товарами и ядерными ракетами свою персональную наземную вселенную, я умудряюсь то и дело обходить тебя, мне  и самому так трудно свернуть в этот узкий поворот, хотя я уже сделал все, чтобы отойти назад... эй, эй, эй, Джонни, Ваня, Ванюша, Ванечка, двигайся быстрее, не медли, пробуди в себе интерес, а как же Ленин мумия-магнит-готовьте гробы, скафандры, давай обсудим?
- Ученые говорят, что это не правда, Джонни, - в унисон на имя, понимаете? Не понимаете? Черт с вами. Выстрел. Отчет минут, секунд, пока она, пуля, не ударит о кости, о стены, не услышит хруст, а время сворачивается, сужается, сужается и сворачивается, быстро, сердце бьется все быстрее, а реакция замедленная - на твоем, Ваня, уровне, ведь я быстрее и моложе, но мы на одной временной волне, но нервная возбудимость и сердце, стучит, бьется, спешит, цирк, музыка цыганская, фантазия, шаловливый инструмент мозг, творческая упругость, схватываешь игру, да? У меня нет колодцев, как  у тебя. У меня во дворах вышки для качки нефти стоят. И телескопы на балконах, и на столе инструкция по тому, куда бежать и прятаться в случае войны. И флаг. Мой. Ха-ха. Какая-то неповоротливость закрученная, а-ха, ха-ха. Но я не полезу на стол, не буду скручивать лампочку, потому что тебе будет слишком весело смотреть за моим восторженным и не совсем адекватным безумием. А я в себе, хоть и вещества наигрывают струнами между вен. - Но ведь они там есть, правда? Давай, давай к ним приблизимся, вместе. Там нет синего и красного, понимаешь, оттуда земля не окрашена и не поделена, гравитация и невесомость. Интересно было бы посмотреть, хрустнет ли рука, если сильно ее пожать в условиях невесомости, правда? - тебе понравится, Ваня.
  (Крик падающего вниз человека)
  Только я немного лукавлю. Творческий экстаз. Трансформация в могучее торжество, выражающее сочувствие и думающее об угрызениях совести. А через мгновение разрывающее в клочья. Все это будет, будет, уже есть, все уже есть. Это ведь не достанется тебе бесплатно, понимаешь? Моя науки, моя экономка не пострадает, Россия, а твои мечты, твое стремление узнать, хрустнет ли кость, подобьет тебе ноги, ты ведь не можешь отказаться, не можешь показать это, да? Товя система замкнулась в сама себе, принимая, но не выплевывая то, что испортит репутацию Советов. Пошли, поехали, полетели, ПОЛЕТЕЛИ, РОССИЯ! Все твои мечты калечат тебя. Ты же научился закрывать на это глаза, продолжая мечтать, правда? Улыбочка.
  Я знаю, Вань, что ты любишь Африку. И Среднюю Азию, все свои отсталые, кроме как Славянского Трио, республики. Чумазые дети тянут в рот тебе пальцы, ищут там хлебушка маслица сальца. Ты ведь хочешь, чтобы везде был социализм, тебе не нужны деньги, все должны быть счастливы, да? Отдай свою печень, почки, лёгкие,
понять и простить всех - задача нелёгкая.
   А мы  с тобой говорим за космос. Так, напоминаю.
   А космос убивает при нарушении инструкции.
   Тебя.

+1



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC