Вверх страницы
Вниз страницы

Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations

Объявление


Hellcome на ролевую DH: The dead nations.
Мы не_каноничная Хеталия. Мотивы ролевой: военные действия, кризисы, употребление наркотических средств, постельные сцены, политота, заговоры, противостояние, АНГСТ, Dark!AU, etc.
Игра расчитана на толковую аудиторию, интересующуюся происходящим на современной мировой арене Нашистам и пацриотам вход СТРОГО на три буквы. Остальные, в том числе водоросли и тролли - к черту вас, ибо тут атмосфера печали и 4ever безлюдья (ну, типа, нас всегда мало, актив в пример). Элита тематического мрачного мира. Масонство. Ролевая активная социопатия. Грубо, сурово, вкусно. Одним словом, дискриминация.

Руководство:
Соединенные Штаты Америки
Масон. Миром правит.
Отвечает за все и всех на свете, за всеми следит, сила его безгранична, ибо он офигителен. Бывает в сети часто, делает всем падлу. С предложениями обращаться к нему на рассмотрение.

The United Nations
Анонимус.
Великий и почти что всемогущий, типа золоторукий раб-исполнитель и шептун, но по-факту вообще ничего в этом мире не значит.
Новости:
Каникулы ушли, пришли будти тлена. Темы подчищены. Продолжаем, господа.

Хотим и очень ждем:
РОССИЯ, УКРАИНА, ИЗРАИЛЬ, ГЕРМАНИЯ, КИТАЙ, Ю. КОРЕЯ, БРИТАНЕЦ, АРАБЫ, ВРАЖДЕБНЫЕ СТРАНЫ & co - САТАНА ЖДЕТ ВАС.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



"Гамбургер"

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Участники: США, Вьетнам
Время, место: 1969 г, Долина А-Шау, Высота 937

В 1987 году был снят художественный фильм «Высота „Гамбургер“», который обычно называется в числе наиболее известных фильмов о войне во Вьетнаме. Ключевая фраза фильма — «Don’t mean nothin’» («Ничего не значит») — иногда воспринимается как характеристика всей Вьетнамской войн (с)

[AVA]http://s3.uploads.ru/GtC48.jpg[/AVA]

0

2

13 мая 1969

- Долина А-Шау, Высота 937, - полковник назвал эту точку таким важным голосом, что лишь от этого она становилась в разы более значимой. У рядового даже мысли не повернулись бы подумать иначе. Жаль, что за этим столом рядовых не сидело. - Сегодня нашим ребятам пришлось отступить. Мы не ожидали, что узкоглазые заняли вершину, - кашлянул, привлекая внимание к себе. Т.е. совершенно всех, а именно Джонса, уже умудрившегося впасть в прострацию от чего-то своего, несомненно понимающего весь "грядущий смысл" предстоящей, судя по всему, борьбы за новый объект. - Нет Высоты 937 - нет уверенности в обороне - теряем Хюэ, нет Хюэ, - небольшая пауза. - Господа, вопросы?
- Сэр ,101-й воздушно-десантной дивизии США удастся выдворить оттуда красных. Нам только нужно больше данных о... - начал было лейтенант П**нс, однако его перебили.
- ... сэр, - ручка, с которой все это время играл блондин, чуть было не сломалась, однако Фред все же оглядел присутствующих, перестав так делать, - это не имеет смысла до тех пор, пока мы не начали действовать на территории близлежащих государств. Какая, к черту, разница, будет ли высота нашей, если Лаос закрывает глаза на красных? - возмущение окружающих можно понять, ведь это нарушение дисциплины, самого святого в армии, но от чего-то повисла тишина. Судя по всему, каждый, включая полковника, думал сейчас об одном и том же, а Джонс лишь озвучил их мысли. "Страна слышит своих жителей" или как-то так, да? Это же читалось и по глазам полковника, и лейтенанта, и вообще всего круга лиц, что сидели сейчас за столом. Раздражение и разочарование, ведь если бы президент Джонсон, сошедший с дистанции, был бы более предусмотрителен и разрешил бы действовать генералам так, как этого требует ситуация, а не все с еще кое-как соблюдающимися (СССР все же бдит, сука) международными формальностями, то все они уже были бы дома. В Америке. С семьями. Были бы победителями.
Тем не менее, Альфред резко осознал, что все же сделал не очень правильно и поспешил исправиться. Разумеется, уважение среди военных, как и вес, у него был огромен, часто блондин этим, откровенно говоря, пользовался, однако Вьетнам: даже в мелочах это не та вещь, на тему которой ему стоило бы шутить. Уж слишком ему надоела эта стремная страна с ее стремными людьми, гадкими и двуличными, подобно тамошним шлюхам.
- Прошу простить за нарушение дисциплины, сэр. Нам нужна эта высота как раз потому, что земли Лаоса для нас закрыты, и все подходы к Югу необходимо сдерживать. Наши ребята возьмут ее, мы выкурим узкоглазых с этой вершины.
- Сержант Джонс, вы верно истолковали мои слова. Впредь не нарушайте дисциплину. Как я уже сказал:  Высота 937 для нас стратегически важна. Жду дальнейших новостей. Вольно.
«Не сомневаться в решениях свыше. Все они идиоты, Америка. Но при этом избранные и назначенные идиоты, просто исполняй приказы. Ты на войне. Сраной войне с комми во имя... Fuck this shit.»

14 мая 1969
Они еще не изучили окрестности досконально, еще не раскрыли всех тайн и ловушек Высоты 937, однако совершенно очевидным стало то, что там, на самой вершине (на деле невысокой и географически не дающей ровным счетом никаких преимуществ от овладения таковой), их ждет не просто кучка сраных вьетнамцев, оставивших для американцев целый ряд подарков и находящихся в куда более выгодном положении, а целое укрепление.
Уже тогда, глядя на непривычно массированный огонь, обрушающийся на них сверху, на какой-то неистовый энтузиазм своих ребят, на их застревающие в грязи мертвые или раненные тела, американец задавался вопросом: зачем? Они могли бы разбомбить этих выродков авиацией, могли бы взять холм в окружение так, что эти сраные ублюдки начали бы помирать с голоду, пускай на это и потребовалось бы время; могли бы перекрыть питание с другого подхода, могли бы...
«Это война, Америка, ты еще не понял? Здесь важны действия, движения, экономия времени и невозможность просто остановиться и подумать. Здесь нельзя думать. Нужно только следовать и верить, что все не зря. Иначе это уже не война. Не забывайся снова, не подчиняйся своей усталости от этого азиатского болота. С тобой «Силы Свободного мира»*. За тобой великая нация с великой целью, а задача на сейчас - выкурить вьетнамцев с Высоты 937 к чертовой матери. К чертовой матери... К чертовой...»
  ... Отступление... матери.

- Доложить обстановку, - ему уже вытащили пулю из руки, перевязали, поспешил закурить, тяжело заглядывая в глаза солдату, в то время как сам явно "смотрит" не  туда, в черноту, думает, от чего лицо еще более серьезно.
- Сэр, потеряно 18 убитыми и 24 раненными, еще 2 солдата не было обнаружено.
«Много, черт возьми, слишком много».
Насулил брови, от чего взгляд стал совсем тяжелым, теперь явно вызывая дискомфорт у парнишки. Но он не мог уйти, пока его не отпустят. По крайней мере, не в случае с Джонсом.
- Сержант Джонс… сэр? - оклик привел американца в чувства. Он заметил растерянность солдата и подбадривающе улыбнулся.
- Спасибо за доклад, рядовой Джэймс. Это ведь твое первое крупное сражение, верно?
- Так точно, сэр.
- Тогда могу поздравить тебя с вьетнамским крещением, - поделился сигаретой, прихлопнув по спине, - Если тебе повезет, то будешь рассказывать об этой чертовой высоте друзьям, когда вернешься домой и поступишь. Вольно.
Но ему не повезет.  Рядовой Джеймс не вернется домой. И взятие Высоты 937 он не увидит также.

Америка чувствовал, что завтра дерьмо  останется все таким же дерьмом, а может даже еще более глубоким, нежели сегодня. Он был не только военным, но еще и человеком, еще и страной. Именно поэтому хотелось облегчить судьбу своим ребятам хоть немного. Хоть чуть-чуть. Хотя бы нескольким из них. Что еще государство может сделать на войне? Только быть примером и незримо помогать, не имея права нарушать общей картины.  Все эти вьетнамские штучки, сжирающие его людей куда более охотно и прожорливо, нежели самые кровавые сражения, уж больно походили на мясорубку, особенно на этом чертовом холме, буквально напичканным "пытками быстрого действия", о которых еще зеленые, призванные срочники не могли и догадываться. К такому их жизнь не готовила, да? Зато об этом позаботился Вьетнам.
Одно могло отчасти порадовать: этих красных уродов там в любом случае подохло больше. И подохнет еще больше - Фред был лично готов перерезать глотку каждому, кто сломает судьбу его ребятам. Как жаль, что блондин не имеет права устроить подобное Джонсону, а ведь этот сраный демократ заслужил. Порой лобби делает невозможное, а народ оказывается настолько...
  Обнаружил еще одну натяжку и принялся ее обезвреживать. Самое малое, что устраивали комми, однако при наступлении его зеленые солдатики наверняка ее не заметят.  Сегодня же не заметили.  Инструкция и практика на деле такие разные.
Когда же в стороне что-то мимолетно зашелестело - а Фред точно знал, что это Она, - блондин выхватил винтовку и снял ее с предохранителя. Да, сейчас не бой и обе стороны отдыхают, однако это не повод. Нельзя нарушать "меж-военное перемирие" выстрелами и излишним шумом, но если очень понадобится - американец не раздумывая сделает это. 

____________
«Силы Свободного мира» (Free World Forces) — общее название всех иностранных воинских подразделений (США, Австралии, Южной Кореи, Филиппин, Таиланда, Новой Зеландии, Тайваня, Испании), оказывавших поддержку Южному Вьетнаму в ходе войны.[AVA]http://s3.uploads.ru/GtC48.jpg[/AVA]

+1

3

Какой сейчас месяц? Год? Январь кажется или апрель, место вроде бы возвышение, а по ощущениям – самое болото, она, Вьетнам, болото, утягивает себя в рамках безумия, проскальзывая туда-сюда между американскими солдатами незамеченной, погруженная в опиумный угар. Нет, нельзя, у нее есть цель, есть богатый Юг, который так и просится занять свое подчиненное положение в ее плохо сохранившихся в воспоминаниях матриархате. Все потом и коммунизм они построят и будущее светлое, в которое она верит и не верит, знает и не знает.
Место в самом деле гиблое, болото из переломанных человеческих жизней. Партизанская война никогда не была легкой. Весла похоронно стучали по воде, предупреждая об опасности. Маленький отряд замер, прячась в зарослях камышей, оседая в мутной воде непонятными тенями и наблюдая за артиллерийскими залпами. Огневая мощь поражала, но не пугала. Воспоминания лихорадочно проскальзывали в сознание, путались с мыслями южной, ее страхом и болью, землей.
А теперь выдохнуть и разделить реальность точно там, где ее обозначила Женевская конвенция, по семнадцатой параллели. С дерзко брошенной приставкой «пока»

Все же, это была и есть ее земля. Моя земля.

«Да, мы были слабее в материальном отношении, но наш боевой дух и воля были сильнее, чем у вас. Наша война была справедливой, а ваша — нет. Ваши пехотинцы знали это, равно как и американский народ».
Американцы отличались от французов. Как бы тяжело это не было признавать. Воевали они лучше, без ленности, хоть и с некоторой разбросанностью действий и излишним запалом. Они боролись за землю так, будто именно каждый гектар выжженных напалмом джунглей решал исход это войны. Закреплял за югом его право на свободу. На деле же - воевали американцы со своей «силой свободного мира» с севером, с вьетконговцами, а юг продолжал делать вид, что относится к этой мясорубке тел задним числом. Не его война, никогда не была.
В самом деле, главной целью этой долины, ее отдаленностью и желания американцев вырывать заразу с корнем, т.е. наивно полагая, чем больше земли имеешь – тем больше твои шансы на призрачную победу. Цель этого полка – самоубийственна, но верна, оттянуть войска как можно ближе к границе с Лаосом, создать иллюзию важности этой точки. Вьетнам не видела в этом смысла, земля в этой мясорубке несла рецессивную роль. Путь южно-азиатского золотого треугольника, удобное месторасположение для устройства грандиозного праздника на Тет.  Наркотики для потерявших цель и жажду к жизни военных был и спасением и местной анестезией. Тет, наивно подразумевавший перемирие, для атеистической верхушки значил не больше чем сгоревшие монахи для католической жены президента.
До смерти хотелось вдохнуть опиумный дым, зажмуриться, забыть об отрезанных ушах, пальцах, грудях и развороченных внутренностях,  очеловечить себя, внести ясность в мозг, разделенный коррумпированной верхушкой и ее маленькими жучками-партизанами. А потом стиснув зубы продолжить подрывную тактику. Рано или поздно и он свернет войска, уводя своих союзников из Намбо. Рано или поздно … это произойдет. Вьетнам расчесывала места от ожогов, неприятно морщась и раздражаясь от собственной чрезмерной чувствительности. Вырвать бы нервы с корнем из ее организма, как личинок забродивших в ранах, с корнем вырезать из себя подобную проблему, дабы не разлагать ясность сознания наркотиками.
Принцип домино говоришь? Не позволишь коммунизму нефтянным пятном разрастаться по Южно-восточной Азии? Напалм, конечно, жжет, но его недостаточно, чтобы выкурить из джунглей так вами ненавидимых Чарли. Посмотрим, насколько вас хватит терпеть якобы воюющий коррумпированный Сайгон. Страна не может жить без своего сердца, а я не позволю ни тебе, ни Бонфуа, ни Союзу с КНР сделать из Вьетнама две марионеточные копии. Только одну. А вера, злоба, агрессия - все тут теряло смысл, все эти ниточки, как и общественность, были слабыми сторонами для американца. Вьетнам знала, Вьетнам видела как работала машина информационной войны в кратко составленных докладах товарища Брагинского. До Такеды кроме как агитационных советских листовок добраться они не могли. Беспроигрышный вариант, «жертва», на которую сбрасывают литрами агент оранж.
Женщина трясущейся рукой подожгла самокрутку, выдыхая едкий дым. Горло раздирал чудовищный кашель, антисанитария била в нос гнойно-сладким запахом несвежей плоти. Такеда перевела взгляд в укрепление, скатываясь со своей винтовкой как с непосильным ей грузом. Сегодня накачать их было нечем, запасы истощились, а идти на свежую голову подставляясь под артиллерийский вражеский запал страшно. Вьетнам в который раз напомнила себе, что они люди и хотят жить.
Все хотят. И она хочет.
Ситуация сама по себе настолько беспроигрышная, сколько и безвыигрышная. Полк есть, полк существует пока американцы не потеряли интерес к этой вершине за ее проблематичностью. А потом либо их выкурят, либо транзит наркотиков продолжат контролировать коммунисты. Отдельная приятная особенность – с этой жизненно-важной точки легче проводить новогодний подарок южновьетнамцам.
Единственный шанс выжить – выиграть крохи от противостояния, куда более масштабного, чем она сама, чем все прошлые азиатские разборки вместе взятые. Маленький черный паучок, зажатый в идеологической паутине еще мог дергать за ниточки, подтягивая себе муху пожирнее и полакомее. И плевать, что муха эта была размером в разы превосходящей.
И героизм его поначалу внушавший удивление, некоторое уважение после войск нерадивых французов, умудрившихся испортить армию Южного Вьетнама в прямом и переносном смысле превративших их в ленивых продажных животных.
Непозволительно считать себя пострадавшей стороной. пока из нее наконец не вылепят одну идентичную копию. А по отзвукам в тощей грудной клетке можно было понять - Сайгон жил, Сайгон дышал в едином с ней ритме. И того, что случилось с Кореями, с ней не произойдет никогда.
Кивнув караульному, Вьетнам перехватила свой старенький ствол автомата, жестами указывая не следовать за ней, и по-кошачьи беззвучно двинулась в сторону вражеских укреплений. Обойти часовых не составило труда, соорудить пару натяжек, поставить мину, закрепляя ее в памяти двумя поломанными ветками огромного пальмового дерева. Двинуться дальше, выдерживая безопасную дистанцию. Перестрелять бы их всех к чертовой матери – гул в голове усиливался, Такеда сдерживалась, зная – сейчас не время, не место, слишком мало сил и патронов в магазине.
Незаметность не касается стран, верно да? Вот и дуло американской винтовки, секунду назад мирно находившееся у него за спиной, пока тот разбирался с натяжкой, уставилось ей в лицо. Вьетнам улыбнулась, сожалея, что не отправила в подарок затылку саперскую лопатку. Прямиком из СССР.

Как там говорится? From USSR with love.
[AVA]http://savepic.ru/9629638.png[/AVA]

Отредактировано Vietnam (2016-05-04 01:25:31)

+1

4


Знаешь, в чем твоя проблема, крошка? Точнее как, тебя это спасает, но создает проблему мне – ты сумасшедшая. Будь у тебя сестра или брат, да не важно кто, хоть Чуапакабра в восьмом колене – я бы просто замочил его, заглушив остатки Севера, а Юг был бы свободен. Но суть в том, что у тебя просто поехала крыша, а замочить Юг, черт уже помнит, зачем мне он сдался и как я сюда попал вообще черт знает, я не могу, ну да ты меня вымораживаешь своими приветами. У меня, знаешь, тоже есть тараканы и иногда выключается мозг. К примеру, когда нужно заглушить «что-то» внутри, сжигая деревни напалмом и убивая женщин и детей. И давай сразу уясним этот вопрос, раз и навсегда: я не получаю кайф от того, что делаю это. Сука, да я человечен, ты не поверишь! И я, и мои солдаты. Или, думаешь, это наркота нам мозг травит? Нет, золотце, тут фишка в том, что эти все твои шлюхи, опиум, прочая херня, которой ты так гордишься – ты реально думаешь, что оно мне надо? Если считаешь так хоть каким-то боком, хоть в малейшей степени, то ты не просто конченая дура, а тупая среди… В общем, ты послушай: я хочу тебе это сказать, давно, много, но ты не слышишь. Я не хочу убивать. Мои солдаты глушатся и убиваются от того что им, сука, больно. Они, сука, не хотели бы, чтобы также убивали их детей, и твоих тоже не хотят – все мы люди, понимаешь, все? Но война, эта сучья война… ты понимаешь, что она длится так долго только из-за мирного населения? Перебить военных, у которых нет поддержки, и дело с концом. Но практика говорит, что все эти дети, мамаши, старушки и прочие гражданские мешают, поддерживают, восстанавливают ресурсы, проводники Советов и КНР, они – это повсеместный лагерь, который заставляет тратить больше денег, своих людей, времени… Я обязан подчистить его, если это будет единственный способ. Осуждай меня, верно делаешь, и мир осуждает. Только я единственный, какая ирония, как и в Японии, и в Корее, я единственный, кто признал, что «все методы хороши», честно и не отрицая того, что делаю, как это принято у других, трусов и говноедов.
Я…я правда не знаю, почему я оправдываюсь, стоя среди этих сраных джунглей и уткнув ствол в твою сраную голову, которую так хочется прострелить к чертовой матери, а потом сделать много, очень много нехороших вещей, за которые, уж поверь, мне не будет стыдно. Тебе ведь своих людей не жалко, да? Точнее этой, как ее там… твоей шизофрении, которая тусит с комми, пока вторая, Южная, оплакивает потери твоего народа. Признайся, ты ведь от этого съехала с катушек, да? Впрочем, если бы ты не была шлюхой изначально и умела отказывать, то хера бы ты сейчас была тут. Со мной. На прицеле. У сраной высоты, за которую мы боремся. Зачем-то. Ты могла послать Советы, послать Китай. Да ты бы даже могла послать Францию, но избежать того, что случилось, будь ты умнее и проведи все по-демократичнее, я бы даже возможно поддержал тебя….
Скажи, ты ведь не видишь смысла в этом? В том, что мы стоим здесь. Мои ребята наступят на твои ловушки, потому что я все равно не соберу все, умрут, останутся калеками – их судьбы будут испорчены, а «вьетнамский синдром», как назовут его потом, только лишь усилится в своем цветении. Мои же ребята, что выживут или умрут после, подстрелят и твоих людей тоже, большая часть из которых умрет если не сейчас, то потом. Сколько там твоих людей умирает на 1 моего человека? 30, кажется? А, что там говорит сухая и без эмоциональная, подобно геополитике, статистика?
Но ты прости, отпустить я тебя так просто не могу. Сейчас, ты знаешь, я ненавижу тебя точно также, как и ты меня. Черт знает, у кого ненависть сильнее, потому что у нас такие разные поводы, хотя следствие одно и то же – эта сраная война.
Зачем мы боремся? Давай посмотрим, мы ведь пока не знаем, сколько с обеих сторон потеряем. Насколько застрянем. Какой неприятный привкус окажется у «Гамбургера», и каким ненужным он окажется тем, кто послал сюда лучшие цветы моей нации, и отчаянные сердца твоей.
  Я отработанным жестом, ты ведь не успела достать оружие, валю тебя на землю, скрутив руки и уперев щекой в эту сраную еще не отравленную напалмом землю, откинув к чертям твое дерьмовое снаряжение, которое, не будь оно «твоим», я бы назвал просто грудой хлама. СССР. Как же, вижу. Пускай сдохнет со своим коммунизмом, от его заботы не буду ни горевать, ни плакать. Крыса она и есть крыса. Простите китайцы, мне правда не хотелось делить ваш статус с кем-то еще, а впрочем срать, я не хочу еще и здесь о нем думать.
Я не считаю, что без оружия ты безвредна или типа того – просто потому что ты сумасшедшая обезумевшая страна, загнанная всеми поочередно и пытающаяся сохранить хоть что-то, что осталось. Я это понимаю, и оно, сука, так мешает. Но я и тоже смотал много нитей с катушек, понимаешь? В какой-то момент и я становлюсь опасным, а палец уже с трудом сдерживается, чтобы не нажать на курок, дабы упертым тебе в висок дулом расхерачить маленькую черепушку. Только попробуй рыпнуться – на твоей стороне только увертливость, на моей же – все остальное. На моей же -  пыл, вызванный не понимаем моих солдат, а оттого отчаянных, словно за свою землю борющихся.
Мне выследить твой лагерь? Мне взять тебя в плен? Мне тебя избить, трахнуть, отрезать часть тела? Что, черт возьми, мне сейчас с тобой делать? Я и в самом деле не знаю, потому что я не хотел встречи здесь, у этой вершины, при этих условиях, в такой вот ситуации. С Севером не хотел. А с Югом – тем более, потому она, наверное, эта часть тебя, не понимает еще больше, чем Север, тупо зараженный, зомбированный идеей доминации пролетариата, что здесь вообще происходит. Глупая сказка. Знаешь, в 2000-ых, когда моим президентом станет скрытый социалист, это неплохо меня подкосит. Неужели ты не в состоянии понять, что и тебя оно не сделает сильнее? История, впрочем, покажет. Только не становись Югом. Мне… нечего. Нечего ей сказать. От чего-то у меня повисло слово «тупик», а ведь мы здесь не так уж и давно, еще не предел этой бессмыслице у подножья. Через несколько часов снова пойдет мясорубка, помесь желтого и белого мяса, свежего и, знаешь, так хотевшего жить. А может уже и не хотевшего.
Но отпустить я тебя тоже не могу. Пока не могу. Ты ведь с задачей пришла, понимаешь? Я это знаю. Это трудно назвать пленом, конечно же, ведь когда начнется бойня, а в этом-то собственно и скорый смыл нашего обоюдного тут нахождения, ты без проблем сможешь сбежать и…
У меня такая странная идея. Давай просто посидим здесь вместе? Ты – как руководящее звено для этой группировки, а я не позволю тебе ставить натяжки. Посидим так пару часиков, а потом… я позволю тебе уйти, когда все это закончится. Или сейчас, пока это все не началось?... Север, я не знаю. Скажи мне. Юг, не смотри. Родина, прости за то, что я заплутал среди дебрей свободы. Амбиции и демократия, лучшее будущее и обещания.
Немного закапал дождь. Зачем? Не надо так, в слякоти сложно, трудно…. Всем на этом холме и без того трудно. Со смертью под рукой трудно.
А ты все также с выкрученными руками под дотинком, без оружия и щекой в землю, с дулом у виска.
[AVA]http://s3.uploads.ru/GtC48.jpg[/AVA]

+1

5

И что же я должна почувствовать, пока мне в нос тычат особенно извращенной формой милосердия или сострадания или как вы это называете по-христиански? Облегчение? Я не обладаю на него авторскими правами. Я вам не верю.
Это не твоя вина, Джонс, в самом деле, моя шизофрения, вдруг ставшая достоянием общественности, «Юг» - все это уходит корнями в такую ветхую древность, что даже я не в силах вспомнить, какое событием волной о камень начало крошить мой разум на два противопоставленных друг другу лагеря.
Мне даже немного жаль, что в итоге все сложилось так. Я не желала смерти твоим солдатам, я не желала ее и для своих детей, хоть и буду помнить все, что они сделали для меня и гордиться каждым.
Но развернуть, успокоить своих внутренних монстров я больше не в силах, в вашей большой игре я лишь разменная фигурка домино, увы, не одинокая, тесно стоящая к кучке других таких фигурок. Мне со своего места не видно во что складывается общая картина. Потому буду действовать по своему усмотрению и (точнее) наивно слушать советы более сильных товарищей, «братьев» по оружию и идеологии.
В чем проблема, да?
Юг всегда был слаб, ее национальный состав, неспокойное, пассивное население являются хорошими работниками, но как бойцы из них никакие, точнее пока их за шкурку не возьмешь, не впихнешь оружие и не накачаешь наркотой до состояния, что ему подорвать себя не жалко. А французское начальство их вконец испортило. Однажды она сдастся, издохнет и позволит мне вгрызться в ее еще теплые вены, присоединить ее к себе, «переварить».  Это не остановить ни тебе, ни твоим союзникам, ни тем более технике бомбящей север или юг, ведь мне без разбору, мне одинаково больно. Тело то у нас одно. И оно отчаянно хочет выжить, о, как оно хочет выжить, жить, дышать токсинами, что вы на нас сбрасывали в огромных количествах, да, оно не хочет искусственного разделения, чтобы тебе не говорило мое кукольное южновьетнамское правительство. Без руки или ноги жить трудно, а без Сайгона, моего негласного экономического сердца, практически невозможно.
Эта мысль не покидает меня, но не ее.
Однажды возможно я пожалею о своем выборе, окажусь брошенной, изгоем, и еще долго буду нагонять своих более развитых азиатских братьев и сестер, но сейчас… идея единства кружит голову моих людей, что я не могу сопротивляться и мыслить трезво. Мне плевать на идеологию, жертвы, плевать, я хочу независимости, хочу свободы, которую так несправедливо у меня отнимали.
И я буду сражаться за нее, пока не издохну, пока последнее мое дитя, готовое умереть за меня, не будет уничтожено.
Право, скажите мне, товарищи демократы, сколько раз мне нужно выкрикнуть, какой ужасной была колониальная политика француза, сколько миллионов жизней она унесла, дабы вы вслушались в мои слова? А ведь я докричусь через фотокамеру вьетнамо-французских фотографов, вдруг решивший показать свой захудалый сырьевой придаток миру. Знаете, порой мне кажется, что я стала невольным свидетелем чужой драммы. Земля моя, люди мои, смерть - и то моя, а горе, будто чужое, не прошедшее через отращенную за годы ханьского рабства слоновью кожу. Я никогда не любила обнародовать собственные слабости, но война, эта война: скалилась на меня с фотокамер солдат, корреспондентов, рисующих ужасы войны своим собственным. И к чему же я веду?
Под его флагом, под его началом, союзниками мне физически быть невозможно, ведь каждая клеточка кричит о национальном недовольстве, подталкивает на необдуманные действия. Можешь сколь угодно жечь напалмом джунглей, бомбить и убивать моих людей. Я не отступлюсь от своего решения.

Я буду повторять эти слова как маленькая заведенная цирковая обезьянка и ни один самый шипастый кнут не заставит меня умолкнуть. Ведь я – животное уродец, на которое глазеют ваши белые дети, все же ссыпая горсти монет укротителю, которым зачастую могу оказаться я сама.

А серьезно, сколько бумажных долларов ушло на эту войну? Не много ли? Я вас не гоню, конечно, но щедрости вашей можно только позавидовать, как и расцветший буйным цветом наркоторговли золотой азиатский треугольник.

Мне не хочется соглашаться с твоим планом, ибо безмолвное, хоть и скованное бездействие, пока мои солдаты погибают за каждый клочок этой земли, убивает не хуже пули в лоб. Потому, потому вы сидите, потерявшиеся среди джунглей (или своих демонстрантов?) Штаты. И Вьетнам, поменявший ось мышления колониального империализма на коммунизм в строгой, по-вьетнамски националистической оправе. Грубоватой и по сути своей потерявшей любую ценность после объединения страны. Обидно, но пока я буду искать выход из этой довольно щекотливой ситуации пользуясь любым самым мизерным шансом пробраться к своим не продырявленной пулями как решето.

[AVA]http://savepic.ru/9629638.png[/AVA]

Отредактировано Vietnam (2016-05-04 01:26:19)

+1

6

А нет, блять, я передумал. Совсем передумал стрелять тебе в черепушку, потому что тогда заденет не только гребанный Север, но и южную шлюху. А я тут типа не для этого, я тут типа... свободу принес, никаких комми под колпаком демократических свобод и капитализма. Хотя шлепнуть и ее заодно, как мне думается, уж даже и лучше было бы. Но ведь откровенно говоря, даже если бы ты вдруг решила прострелить мне башку, у тебя бы тоже все равно не вышло: ты бы мазанула, промахнулась, задела бы не критичную часть моего мозга, да что угодно. Нам конечно круто быть такими вроде как неубиваемыми, мы же страны, у нас все не так просто, но с другой стороны, это же это хреново временами. Ни ты, ни я, никто из нас, не может просто так взять и сходнуть. Один раз и навсегда, чтобы с концами. Чтобы не умирать раз за разом, не переживать это, словно обыденно вискаря глотнуть. Как делают мои люди, как делают твои. А ради такого и пострадать перед смертью можно, правда? Все равно в последний раз, а значит самое тяжелое уже позади. И вопрос уже давно не в том, можем ли мы умереть; не в том, насколько хотим жить, ибо это базовое примитивное желание присуще нам, как никому другому. Соль в том, насколько часто мы хотим умереть. Просто откинуться. Ты - чтобы не страдать. Я - потому что не могу уйти отсюда, чертовски заколебался, это не жизнь. Тебе не жизнь, мне не жизнь, зато нам обоим - существование, неизбежное, критичное, а потому такое, блять, неизменно важное.
  Я сильнее вдавливаю тебя в землю, со свойственной мне резкостью и мощью нажимаю ботинком чуть ли не до хруста (или он все же был?) твоих тоненьких, но не настолько хрупких, насколько мне бы хотелось, костей запястья. Зато ты теперь точно не убежишь, не сможешь. Черто-с два ты от меня уйдешь, пока я этого не позволю.
  Убираю винтовку, но ровно в то положение, чтобы за секунду применить ее, поведи ты себя неправильно или просто подозрительны. Я, знаешь, уже обручился со своей крошкой, и пускай она порой вся такая тормознутая, оплёванная, активно критикуемая, мы все равно понимаем друг друга с полуслова. Винтовка - моя жена, подруга, друг, наставник, оружие и просто то, блять, на что порой и подрочить не грех. А еще она убийца. Такая же, как и я; не одну сотню гребанных чарли уложившая, вместе и заодно со мной. Не сомневайся, уложит еще столько же, не сомневайся, что еще столько же трахнет, да хоть тебя.
Затем я лезу в карман обвеса, вытаскиваю оттуда полу-синтетическую веревку, наклоняюсь и перевязываю тебе руки так, что лучше бы им просто сразу онеметь. Долго еще будешь на кровоподтеки и синяки любоваться да вспоминать, не сомневайся. Мне блять наши встречи ни под дурью, ни во снах не забываются, каждый раз ты дыру в памяти проедешь, а чтобы наверняка - несколько моих парней утаскиваешь собой. Пуще, пуще, в этой нашей безысходности и боли мы равны, глаза мозолить что при свете дня, что во свете Луны. Мы всегда стараемся сделать так, чтобы запомнить причиняемую боль надолго, чтобы буквально залить ее под кожу. И я, и ты. Забава без удовольствия, смысла и перерыва. Пока кругом все дохнут.
  Всё также не опуская, я ощупываю тебя всю - ножи, острые предметы, палки, да блять, то угодно. Ты все можешь попытаться использовать для побега и того, чтобы освободить руки. И не называй меня параноиком. Это ты меня такой сделала, нас должно хоть что-то объединять ведь, не находишь? Такие, блять, дела.
  Найдя только какую-то хуйню, да я и не разбирал, что это (не взрывчатка, не игрушки Советов, ну и ладно), я к черту отбросил ее подальше, а затем взял тебя за чертовы волосы и поднял на ноги, с раздражением толкая куда-то еще дальше. Благо, твои земли покрыты джунглями разных мастей даже вокруг таких вот гребанных возвышенностей, будь они неладны. Будь оно все неладно.
- Ты, шмара узкоглазая, никуда нах*й не свалишь, - силком и без какой бы то ни было заботы я дотаскиваю тебя до дерева, а затем заставляю все там же осесть, буквально кидая на землю. Сам же я присаживаться не тороплюсь, достаю сигарету и закуриваю. Мое оружие при мне, мое внимание не на секунду не отрывается от тебя, пускай я и не смотрю на твою рожу постоянно. Ты знаешь, для этого не нужно смотреть. Мы оба знаем. - Все мне, блять, расскажешь, если не хочешь, чтобы я снова твой зад на морду натянул.
  Впрочем, кое в чем я наверное вру сам себе. Кое к чему я действительно привык, и мне все чаще кажется, что все мои воспоминания о прошлом, планы на будущее - все оно пустое, подсмотренное во время трипов; а реальность, она здесь. Нет дома, нет семьи, нет даже цели, зато мне здесь так понятно, так привычно в этой постоянной неуютности, напряжении и в окружении мертвых тел. Да, хорошо. Я привык. Я почти нашел себя тут, перед этим предварительно потеряв. Только давай будем откровенны: ты тоже. Ты привыкла и потерялась тоже. Еще давно, но сейчас - тотально и с концами.
  Какие неправильные мысли. Не о таком должна думать величайшая сверхдержава; не о том должно думать на войне.
[audio]http://pleer.com/tracks/82238269HHy[/audio]
  А между тем, пошел самый настоящий дождь.
"Дерьмо. Нам не подняться на высоту по такой слякоти, а гребанные чарли, блять, непременно воспользуются этим для нападения", - озлобленно цокнул, пожевав зубами сигарету, а после покосился на Такеду и пнул ее. Бесит. Какая же гребанная сука.
[AVA]http://s3.uploads.ru/GtC48.jpg[/AVA]

+1

7

В ваших руках могущество сравнимое с богами. С размахом вы крушите чужие царства, вылепляя мир по своему подобию. Вы – плохо слепленные фигуры христианского бога, символично принесшего столько боли и разрушения моим людям, сколько и ты.
Способна ли я умереть? Отправиться в ад? Ведь такие как мы, монстры, уничтожавшие целые цивилизации не способны попасть в райские сады поедать яблоки. Будь она у меня, душа, даже у юга, ее бы давно продали как ненужный хлам ее (мои) президенты, один вырезающий другого, тратящий налоги на ненужные предвыборные компании во время этой мясорубки и спонсирование «зеркального дома», уже давно попавшего под контроль хоа.
Я задавалась этим вопросом, когда  умирала моя индийская сестра Чампа, задушенная моими же собственными руками …и когда прижимала к груди отрезанную голову кхмерской империи.  За дерзость, «за варварство» за то, что выдрессированная конфуцианством я не могла принять сам факт их существования. Я уничтожала чужие храмы и на их костях возводила «свой юг», защиту для своего маленького кукольного императора.
Не получаю ли я сейчас «возмездие»? За право быть сильнейшим, вытребовать «кость» у ханьцев, право жить и не быть ассимилированной, растворенной их крови, будто серной кислоте?
Такие как мы способны умереть. Этот страх преследовал все мое существование, когда я глядела как одного за одним мой дорогой брато-отец, поделившийся со мной своим бессмертием, уничтожил моих братьев, все племена, в древности заселявшие эти места. Ведь тот, кто не способен доказать свое право на существование, тот его и не получит.  И я взращивала гордыню от осознания самого факта, что я здесь, все еще дышу и мое много раз горевшее копье способно убить еще сотню таких же как он.
Странные мысли приходят пока я в унизительном положении вдыхаю землю и запах ваших новенький, явно недавно привезенных с завода сапог. Перед глазами у меня все плывет и, нет, это не от ваших побоев, хоть силы у вас куда больше чем у любого из противников, с которым мне приходилось сталкиваться вместе взятых.  Это французская дурь вместе с опиатом опять залезает мне в мозг и я прекращаю мыслить ясно с безразличием глядя то на тебя, то на твою ружье, то на туман,  нависший над этими холмами. Отрешенно сопоставляя сколь близко к моему виску находится ваша винтовка и насколько далеко у тебя хватило силы забросить мою. Да и ваше взвинченное состояние, убирая оскал из поломанных зубов, прерывая безостановочный истерический смех, прерывающийся только сильным кашлем, когда из меня вырывается очередная часть собственных легких.
Я поворачиваю голову и наслаждаюсь красотой этого места. Ни бомбы, ни трупы не способны скрыть его мистического магнитизма. И я готова быть потерянной в этих местах, в их могилах еще многие тысячи лет.
В этом потерянном для современного мира месте насилие и гнев, столь свойственной моей рабской натуре вызывает лишь дикий приступ смеха, заглушенный хрустом сломанного запястья. Для уверенности я еще кручу рукой, вдумчиво прилушиваясь к пульсирующей боли, отрезвляющей опиумный угар в котором я нахожусь с самого начала французской колонизации, проверяя насколько крепкие путы ты способен сделать. Я пытаюсь дорваться до вашего лживого взгляда. Задать немой вопрос, ведь на международном языке дипломатии я так разговаривать не научилась.
Скажите почему одни имеют право решать свою судьбу, а другие лишь поедают объедки с блюда? Почему я не могу сама решить свою судьбу, а не быть разделанной как жертвенный баран на племенной церемонии? Посмотрите, мы же так с вами похожи. У меня ведь тоже два глаза и одно сердце. Я ведь тоже, несмотря на эту заварушку, как это будет по-вашему. Human. Not slave!
Мне ведь плевать и на вашу гонку вооружений, и на коммунизм. Я просто хочу жить. И я докажу это каждому, кто придет наводить свои порядки в мой дом, дабы доказать собственное превосходство.
Вы меня не разделите. Нет никаких «двух вьетнамов», есть только один. С раздвоением или без - мне глубоко плевать какой религии он подвергнется на этот раз.  Ведь и Коммунизм, и Капитализм начинаются с одной буквы.  А я не ради выгоды трачу ваше время тут, верно?
Мы вам ничего. Ни-че-го не скажем, и за стол переговоров не сядем. Даже под пытками и бомбежками. Ведь у отчаянных людей, которых загоняют в угол, не может быть права выбора. И проголосовать он не может за то, как он хочет, чтобы его разделали. За него другие все скажут и все сделают. Ему остаются только подчиняться.
Все мое существо восстает против этих порядков, а тысячи рабских лет бурлят в крови моих людей огнем революции. Ведь я – гордыня этих земель, а вы только путник, навязанный и никому не принесший доброй вести, на время потерявшейся в чертогах моего дома без поводыря.
- Я покажу дорогу, как выйти отсюда вон, - безумие ты ли это? - сбежать.
Дождь смывает грязь и кровь с моего лица, я вся замираю в предвкушении действия. Что же вы так не вовремя забыли прикрывать собственную спину? В этих местах полно моих партизан, они не будут ждать второго шанса. Ведь для их пребывающих в средневековье жестоких мозгов и сердец  я и Вера, и Бог.
[AVA]http://savepic.ru/9629638.png[/AVA]

Отредактировано Vietnam (2016-05-04 01:26:51)

+1



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC