Dark Hetalia

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dark Hetalia » Дела лет ушедших » Кровавая, хмельная страна моя родная


Кровавая, хмельная страна моя родная

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Участники: СССР (Россия), Российская Империя (Вьетнам)
Время, место: 1922 год, Москва

Ты – осколок старого. Ты – пережиток прошлого. Всего лишь жалкая. Я разожгу красный пожар, который уничтожит все, чем ты дорожила. Железной рукою Чека сгребет предателей и палачей к себе в подвалы. Все в топку, на помойку. Кровь за кровь. Старое за новое, война за мир.
Краснеют вязкие сугробы снега. Краснеют свинцовые тучи над головой. Красный занавес загородит тебе путь. Трескучий красный мороз обдаст тебя насквозь. Это красное несокрушимо. Оно - мое. Оно - уничтожит тебя.
Кровь кровью. Кровь за кровь.

0

2

Прошла зима, настало лето
Спасибо партии за это.

- Имя, фамилия – не отрываясь от грязновато-желтых конвертов, Брагинский нетерпеливо пробегается острым взглядом лиловых глаз по кривым, каллиграфически ровным, вылезающим за поля, нервно прыгающим строчкам. Крючковатые и резкие буквы, предложения – мужские, мягкие и изящные – женские. Лихие, скромные, интеллигентные, безграмотные почерка. Все они «анонимные доброжелатели», все они – «знают, к кому следует обратиться».
И бумага разная. Качественная и дешевая, огрызки и целые монографии. Их услужливый шепот ни на минуту не затихает в руках Советов:
«Я как искреннейший коммунист по взглядам, считаю должным сообщить, что…»
«Лично в руки. Сосед, спекулирующий валютой…»
«… брат имеет связи с иностранными агентами и…»
«Губчека должно обратить внимание на…»
«Смерть… убийцам-чекистам»
«Подрыв устоев партии. Доброжелатель.»
«Рано радуетесь, краснорожие…»
«Попахивает контрреволюций. Враги. Губчека требует…»

Многие письма Иван рвал. Не вчитываясь. Морщась. Брезгливо. Лишь два-три мятых конверта откладывал в сторону. То был значимый жест - годная информация. Мерный стук печатной машинки из-под тонких пальцев стенографистки. Хотелось курить. В Чека курили все.
- Имя, фамилия – спокойным будничным тоном повторил он, поднимая взгляд на российскую империю. «По поручению Губчека», «В горшках жена прячет…», «… Да здравствует Советская власть! Хочу лично встретиться с ва…». Тшшшш, потом, все потом. Советская машина, огромный пролетарский завод – остановка, заминка. Потом, потом. Шепот в мгновение затихает.
Так что же ты молчишь, Ань?

Красное победило. Прошлая россия в его руках. Алые ручьи побегут по белым отрядам, по всем гнусным предателям и палачам. Сначала тонкие струйки, затекающие в каждый город, село, деревню. Потом соединятся, разольются в огромные реки с бурным течением. Таким же красным. Скоро. И он, Брагинский, Советская Россия, пройдет по плотам, построенным из тел трупов, Ее врагов, в светлое будущее, которое невозможно построить, не замарав при этом руки. Ведь Ей нужны жертвы. Белогвардейские офицеришки, зажравшиеся помещики  и толстопузые министры старых Дум – все они глисты в Ее организме, все они клопы и паразиты на Ее теле. А чекисты – годный инструмент в Ее руках, они – топоры и пилы, рубящие те самые плоты, которые плывут к тому самому будущему. Брагинский знал. Верил. В Нее. В Революцию.
- Послушай, голубушка, чего я тебе зачитаю, - пребывая некоторое время в задумчивом молчании, Брагинский внезапно продолжает, импульсивно вытягивая из серой папки белесый лист бумаги. Свеженький, чистенький - по сравнению с остальными. - …Здесь, в лагере социализма,- взаимное доверие и мир, национальная свобода и равенство, мирное сожительство и братское сотрудничество народов, - краткая пауза. Звучно чиркая спичкой, закуривает. Никуда не спешит, выдыхая едкий дым, - он жирно клубится в воздухе и растворяется в довольно скором времени. В Чека курили все. Что же, продолжим, - Только в лагере Советов, только в условиях диктатуры пролетариата, сплотившей вокруг себя большинство населения, оказалось возможным уничтожить в корне национальный гнёт, создать обстановку взаимного доверия и заложить основы братского сотрудничества народов. Слова-то какие, не находишь?.. – улыбаясь заботливой улыбкой, Иван поднимается со стула, вдумчиво вглядываясь в строчки Декларации. - Так, так, так... эти моменты мы, пожалуй, пропустим, ведь у тебя нет времени, Анечка. Ах вот, вот, вот… -  Ваня поворачивается к империи спиной, отходя к окну. По улице все куда-то идут, спешат, едут. Фуражки с советскими звездами - у одних, коричневые портфели - у других. Валит снег. И где-то там сотни, нет, тысячи его доброжелателей, добровольных осведомителей и свидетелей, тех, кто знает, к кому следует обратиться. И он всегда в курсе их действий, мыслей, чувств. Потому что Она того требует.
Теперь скандирует по памяти. Не без вдохновения – надо полагать, - …Заявляя обо всём этом [сама знаешь о чем] перед всем миром и торжественно провозглашая незыблемость основ Советской власти, мы, на основании данных нам полномочий, постановляем подписать договор об образовании "Союза Советских Социалистических Республик". Он продолжал улыбаться. Ведь было приятно вдвойне: политически и просто так. Сегодня Ваня не скупался на слова.
- Тебе бы следовало поздравить меня с днем рождения, - сплошное ребячество. Козырек неизменной черной фуражки отдернут на лоб. Черная кожаная тужурка и черные брюки, вычищенные до блеска сапоги и неукоснительно прямая спина. Широкая ладонь правой руки покоится на кобуре маузера. Поворачивается к гражданке Брагинской (ха, да ну?) лицом и хватает ее глазами, будто плоскогубцами, клещами, в тиски.
Сжимает. Сидеть на стуле. Не вставать.

Отредактировано Russia (2014-11-13 00:03:33)

+2

3

Женщина в не по-советски вычурном платье, белом, поношенном, пахнущая модерном начала двадцатого века. Ни света, ни одухотворенности поэтами золотого века юной белогвардейки в ней больше не было. Вместо толстой русской косы – сплошная седая голова.  Анна знает: отживает последние дни. Да и сейчас уже, мертва, с того самого дня как мертвым грузом осела в том страшном подвале с Алешей на руках. Белесая, прозрачная, ничего не осталось уже от привычной России с медвежьими замашками. Сидит, жмется, на брата взгляд поднять не смеет.
Союз теперь, а не Империя задает новый темп сердцебиения евразийского своего владычества. И она его гражданка. Товарищ Брагинская. Веди соответственно, молчи – кивай, не кричи, книжки свои заморские сожги, крест сними. Не думай, выпрямись – встань, иди работай на славу Социалистического общества. Анна кашляет, душат ее новые порядки, сил нет смириться.
Глаза поднимает  – хвальба она, тяжелая, от взгляда ни руки не поднять, ни слово вставить. Красная  хвальба, как он весь, как революция, будь она неладна. Будто и не узнает, будто не сестра больше, а родственные узы давно променял на жесткое кресло, сигарету и партийный билет.
Все ему не по чем: ни война, ни интервенция, ни белогвардейские анькины воротники накрахмаленные. Сильный, возмужал, питается ее кровью и плотью как чудовище из детских сказок, как люди от голода едят себе подобных, так и он.
Анна съежилась на стуле, скукожилась, уменьшилась на карте, пропала. Вот, сидит,  сожалеет, что не приняла легкую смерть в растворе русских иммигрантов. Не видеть, что с ней стало, что с ним будет.

«Собаки кости грызут, метлой поганой гонят православную заразу… не положена теперь вера. Ничего ей не положено. Изымут, разбросают...  На нужды советского народа»

И союз его – свора собак, готовая вцепиться в глотку. Даже самые родные. Кто ж роднее ее? Что ж ты делаешь, Ванечка? Подрываешь устои самодержавия. Мы ж в них так верили, отстаивали, держались…. И что же теперь? Сам топчешься, отрекаешься, церкви рушишь. Насилу мил не будешь.

Где наша любимая Настенька, а, Вань? Или только моя? На Ганиных ямах тлеют ее кости, уже как пять годков, каждый божий день считала, вырубала на сердце к тебе ненависть, к тому, что ты сделал с нами со всеми, а в первую очередь с собой. Я сделала, не смогла, бабская стала, имперскую хватку потеряла, придавить на корню не смогла. Теперь тебе с этим жить. А я….

- Брагинская Анна, - последняя попытка выказать высокомерие, голос треснул, куполом упал на дно колодца. Глухо и холодно и кабинет этот и братец вытесняют ее из оси Советских Социалистических Республик. Иван все говорил-говорил, чеканил слова в пули вылитые из колоколов. Рубить заразу так под корень. Посадили ее в железные коммунистические оковы. Пауза, Аннушка закрывает глаза. Голос дрожащий, почти неслышный в его раскатистом басе, по-матерински теплый. – Не курил бы ты, Вань. Сил нет, душит твоя губчековская отрава.
«С человеческим лицом»
Взгляд направлен сквозь нее, смысл глядеть на то, чего более не существует. Сколько духовной веры, вдохновения в его словах, Анна цедит в ответ устало, без боязни перед болью, без ненависти, будто зачитывает аннотацию к неинтересному буржуйскому роману, - Азарт свой осатаневший ленинский будешь перед нашими сестрами скалить, сам знаешь ни в листочки в твои, ни идеи – не по душе мне, которой ты меня заблаговременно лишил. Не во что мне больше верить. Мы строим из недоброкачественного материала, Вань, всё гниет изнутри. - и замолкает, закрывает уставшие веки, в миг ставшие для нее непосильной ношей. Не ждет ответа. Да и нужен он ей больше?

С трудом разомкнуть веки, Анна без страха взирает на него, силы последние, хватку социализма на горле ослабить, отчеканить ему в лицо, дать волю бабскому своему горю, - За Веру, Царя и Отечество, братоубийца, - и плюнула кровью ему в лицо.

И славя нового царя,
Новоявленные иуды.
Сверкнул топор над палачом,
А приговор тебе прочел
Кровавый царь, великий... гений.

[NIC]Russian Empire[/NIC]
[AVA]https://image.ibb.co/gtyHww/anya.png[/AVA]

Отредактировано Vietnam (2018-01-24 11:25:43)

+1

4

Слышишь? Свист грязной лопаты, прорезающей влажную утреннюю землю. Тяжелые комья грязи. Липко. Сыро. Расплывающаяся черная ряса, заплесневевший нагрудный крест. Поп. Шуршит губами холодными свои никчемные молитвы. По тебе, сестра? Слышишь? Как будто заживо засыпают.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Оно исказилось в безмятежном спокойствии. Только молчал какое-то время. Только лиловые глаза с острыми точками зрачков смотрели на бывшую империю. Стеклянно. Может, несколько встревоженно, черт знает.
Выпрямился. Салфеткой вытер лицо, небрежно отбрасывая ее на письменный стол. Снова мерно прошелся от стола к двери, от двери к стенографистке. Ясное дело – пишет протокол. Без документов не положено. Без документов всякая шушера вонючая в подворотне убивает. А чекисты не убивают, они – казнят.
Заговорил Брагинский снова лихо, бодро, со свойственной ему прямотой.
- Идеи? – усаживаясь за стол напротив сестры, Иван тушит сигарету и взгляд внимательный ей в лицо. – Революция - это не идея, Аня. Она живой организм. Да… да… да… - на секунду задумался, - организм. Чертами лица, телосложением и нравом она похожа на тебя. На любую русскую женщину. Такую не нарисуют на революционных плакатах. Людям подавай бледный мертвый стан римских богинь, – закурил очередную сигарету, - Но черт с ними, они ничего не понимают. И ты тоже. Не понимаете, что она замучена, что ее надобно защищать. Говорите мне, что расстрелами я экономику не налажу, людей не накормлю, - брезгливо морщится своим мыслям, саркастично усмехаясь сквозь очередную затяжку, - Но я убежден, что по Ее телу ползают белые черви, а из ран брызжет капиталистический гной на ее уставшее крестьянское лицо. Пока они ее жрут, бесполезно что-либо менять. Я не могу допустить Ее гибели. Не за этим Она родилась.
И снова, снова шепоты и шорохи, доносы, замечания и засвидетельствования. Желтоватые обои окрашиваются в багряный цвет.

"В нашем селе масса трупов. Они валяются по улицам или складываются в общественном амбаре"

"Ставропольская губерния. Наблюдается массовая смертность от голода»

"Голод дошел до ужасных размеров: крестьянство съело все суррогаты, кошек, собак, в данное время употребляют в пищу трупы мертвецов, вырывая их из могил»

Тсс. Все потом. Потом. Стены замолчали.
Только мирное постукивание пальцев стенографистки. Шум остался там, за дверьми кабинета Брагинского. Сотни сапог, грязных и вылизанных до блеска, ходят, стучат по своим делам. Вооруженные люди в каждом коридоре, у каждой двери отделов Губчека, с револьверами в кабинетах над документами, доносами и докладами, красивые и страшные барышни, без оружия, в простых серых и коричневых платьях, дурно или со вкусом одетые, писали на машинках протоколы и доклады, чекисты курили на крыльце, а повариха из столовой разносила по кабинетам остывший чай в чашках с подбитыми краями. Тяжелое, ярко-красное знамя над входом в здание. Как будто с него стекают кровавые брызги на снег. Оно брызжет кровью на ветру, горит.
И посетители. Разные, серые, усталые и испуганные. Всякие. Ждущие допроса в очереди. Или выписывающие пропуск до отдела "Контра.."/"Мошенни.."/"Взяточнич..". Одинаково боялись из доносчиков и свидетелей переплыть в стан обвиняемых. Все жило, куралесило кругом.
В подвальных помещениях No  1, 2, 3 вместо продуктов (это здание когда-то принадлежало столовой), головы арестованных, задержанных, «причастных» к чему-то; колбасы их рук и ног.
В подвале No 1 между головами людей шмыгают, промышляют гадливые голые крысы белогвардейской прессы, попов, - этих сраных «великомученников». Лижут с пола человечью кровь. Гнусные, мерзкие. Твои, Аня. Товарищ Ленин предположил, что сейчас благоприятный момент, знаешь? Когда в деревнях сотни трупов, когда крестьяне от голода едят их, самое время изъять эти твои «идеалы», «церковные ценности» из деревни, городов, России. Моей. 
Во втором подвале твоих крыс нет. Его боятся. Там некого грызть, туда сажают буквально на несколько часов перед расстрелом. Когда протокол уже подписан. Понимаешь, да?
А догадываешься ли ты, для чего нужен подвал под No 3?
Хотела бы взглянуть на них изнутри? Там, право, очень любопытно.
- Ваше заключение, товарищ Брагинский? – хрупкий голос стенографистки.
- Высшая мера наказания – расстрел.

Отредактировано Russia (2015-03-16 21:47:09)

+2

5

Вытянутая в струнку, она тянет подбородок выше. Скалит губы в презрении. Ему не изжить из нее старых привычек, как и не убить их. Всех, кто бросит вызов красному террору. Ей нечего оплакивать и не о чем бояться. Осталось лишь дождаться конца и с гордостью пройти по уготованной судьбе.

«Ты слишком хорошо знаешь его, нет, знаешь себя. Отсюда один выход – штык под бок.
Здесь, в шаге от стенки ты перебираешь мгновения одно за другим; ты видишь их — поворотные моменты.
Ярославль, - записка. Буквы разливаются красным пятном. Третьяки. Рыбинск, Муром - записки множатся, в подвале уже нет для всех места. Железная рука не даст отгородиться. Ты должна видеть и ты видишь. Все сливается перед твоими глазами, краснота застилает собой все. Ты не осознаешь, что по локоть в крови. Ты, ты, ты.
Глаза нужны тебе, чтобы видеть; чтобы мучиться. Чтобы знать. Для этого же тебе оставлен разум — себе на горе ты слишком цепляешься за жизнь, инстинктивно, по привычке.»

Ее встряхивают. Запах табака словно мерзкий паук забирается в ноздри. Некуда деться. С каждой затяжкой Иван будто становится больше, заполняет собой все пространство - Анна же скукоживается, дряхлеет. Каждое слово чеканится как приговор. Красное марево расплескалось от стены до стены. Списки, явки, доносы, - шуршит стенографистка. Террор растет, переваривает, пьет ее, нет, в ней уже ничего кроме пепла от костей не осталось. Пьет его кровь.
Гнев стал таким привычным, наскучившим до омерзительных клякс под веками. Ей не позволено забыться и она не вправе отворачиваться. Слова забираются ей под кожу. Гниют вместе с костями.
- Вздор! «Революция – это женщина». Какая гнусная пошлость. – Становится противно и мерзко. Она переводит взгляд от своих рук к шее Ивана. Тяжко, больно. Легкие, переполненные как застенки «корабля смерти», трещат. Проклятое место вдавливает ее в пол под его начищенными сапогами. – И нас ты называешь кровопийцами, предателями! Посмотри на себя! Они манипулируют тобой как подзаборной шавкой. Ты словно бешеный пес, готов вгрызться в любого за кусок кости. И в страхе скулишь на тех, кто способен оказать бой. Восстать против мракобесия.
Любой звук – каракуля в протоколе. Анна вздыхает, переводя дыхание. Нельзя показывать страх. Она не запуганные и презираемые ею граждане советского общества. Она много больше каждой из его шестерок. Брагинская смотрит на потолок, на каменные застенки, на проклятую стенографистку. На кого угодно лишь бы не видеть. Не знать, нет, ей не страшно сгинуть в застенках. Ей не страшен вынесенный приговор.
Одно пугает ее до дрожи; знать, что эта зараза расплылась кровавыми пятнами по всей России. И он, ее брат, ее плоть и кровь, желает пустить ее дальше, вымарать в этой скверне весь мир. Верно, да? Страшно потерять свою душу.
- Твоя революция – зло. Бунд бандитов и уголовников, поддержанный чернью. Ты искусил их обещаниями рая на земле и завел как стадо овец в котел к Сатане. Равенство. - Слова чеканятся словно монеты, Анна устало опускает руку на подлокотник. В манерах искореженной женщины проявляются имперские замашки. - Экая дрянь.

«Вот оно, - думает, - смотри на творение своих рук. Не смей отводить взгляд, на что еще тебе глаза оставили? Но кто, если не я сама, позволила нацепить на себя этот кровавый ошейник?»

В бледнеющем над ней лице ни кровинки, безумные глаза таращатся, но не видят Анны. Они устремлены дальше, шарят по границам, залезает под кожу, жаждет проникнуть в ее голову. Чтобы знать, быть уверенным, что власть не уплывет у него из рук. Красный флаг отбрасывает чудовищную тень над каждым гражданином Советской России. Ждет, когда оголодавший народ поднимет бунт?
- Я не боюсь. – Четко проговаривает она напоследок. Разлепляет разбитые губы ради этого. Анна откидывается на стуле, отрешенно улыбаясь. – Это ты боишься. Чудовище, что взрастил. Моей плоти ему мало. Тебя и пожрет.

- Наша великая империя. Все потеряно. Нет больше России. - С усилием она поднимается, облегчение перед скорой смертью придает ей сил. Она вглядывается в Ивана, будто впервые видит. Нет, это чудовище лишь отдаленно походит на него.

Кажется за окном рассвет? Нет не красный и не кровавый.
Время продолжает свой ход, кто-то рождается под знамением нового века, а кто-то умирает, придавленный его мощью. Кто-то радуется новым свершениям, а кто-то печалится по прошлым потерям. Жизнь неумолимо продолжила свой ход.
Перед смертью, в этом страшном месте, к ней снисходит смирение.

- Я в этой стране умерла, товарищ Брагинский. А тебе в ней жить. – В ее голосе больше нет ненависти или страха, одна лишь горькая печаль. - Той, где на монетах —
Молодость моя —
Той России — нету.
— Как и той меня.

[NIC]Russian Empire[/NIC]
[AVA]https://image.ibb.co/gtyHww/anya.png[/AVA]

Отредактировано Vietnam (2018-01-23 18:02:18)

+1

6

Иван молчал, смотрел и слышал, слушал. Духовно совершенно чуждая – пусть. Критика, самокритика необходимы для всякой жизнеспособной системы. Трезвее взгляд, вернее мысли. Истинная пошлость – кичащийся, самодовольный оптимизм. Проблемы есть: дальнейшая электрификация, преодоление паскудной неграмотности массового сознания, ассенизация, уничтожение капиталистического дерьма, отложенного тут и там на задворках его территорий. Страну шатает, страну мотает, но это ничего, ничего. Революция требует жертв, много крови, она должна пить, питаться, набираться сил. Она обязывает. Она требует ответственности. Она. Она. Она. Пожары восстаний, призыв, борьба, вперед, вперед, к светлому будущему, кровь жертв. Соленый пот рабочих, кровь, кровь, кровь, нищета, голод, призыв, призыв, труд.
Наконец, заговорил, смотря внимательно, вдумчиво:
– Скажи мне, пожалуйста, гражданка Брагинская. Кто же тебя научил так лицемерить? Разве твои слова не сулят тебе вечные муки? Гореть ведь будешь. В гиене огненной. Или ты думаешь, этот спасет? – коротко кивает на ее нагрудный крест. Ироническая усмешка. В каждом жесте подчеркнутое пренебрежение.
– Мещанка, плененная буржуазными предрассудками. Называешь нас бандитами и уголовниками, а сама защищаешь мерзкий империализм, развязавший ту войну. Для тебя, Аня, для таких как ты, десять миллионов убитых в ней – дело, заслуживающее уважения, а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против гнусных помещиков и капиталистов вызывает ахи, охи, вздохи и бабские истерики, - на секунду он замер. Только глаза со стеклянным блеском были как всегда тревожны. Жестокость, недозволенное, страх, страх, нравственное и безнравственное – ничего этого нет. Страх, страх, моральное и аморальное – жалкие предрассудки. Этот хлам необходим для пустых обывателей, а Ване он к чему? Его цель – не допустить восстания этих пустых, слепых обывателей, какими способами? Ему безразлично. Революция – не идея, никакой философии.
– Защищаешь своих белых интеллигентиков, паразитов, вскормленных капитализмом и мнящих себя мозгом нации. На деле, Аня, это не мозг, а говно.
Он доволен, чертовски доволен, но не показывает этого. Лицо спокойно, равнодушно. Брагинский не любит слабых, легко сдающихся, смелые, отчаянные располагают. Задавить, расстрелять, уничтожить, размазать, окончательно смыть с политической карты особенно хочется, до дрожи в руках. Больше ни слова. Достаточно. Сатана, чудовище, демон – она хочет назвать его так, называет, назовет, подумает, додумает. Но нет, он строитель светлого будущего, а она? Дергается, трепыхается, скалит подбитые зубы, но ничего, это все ничего. Тише, милая, тии-иише. Все будет хорошо, едва я переломаю тебе шею.
Иван снисходителен к ее агонии. Она уже никто. И больше никогда никем не станет.
– Конвой! – двое чекистов с напряженно-бледными лицами в дверях вытянулись, бывшую империю под руки. Иван их отзывает, запрещает трогать – знает: пойдет сама.
– В подвал не спускать, во двор. Я сейчас приду, – выходят, уводят. Тишина в кабинете. Брагинский ловит глазами-плоскогубцами немой вопрос стенографистки, кивает.
– Не заноси в протокол. Сантименты, сантимее-е-еенты, Ваня, Она не прощает. Систему нарушать не положено, в подвал, в грязный потный подвал с ядовитой плесенью, додавить, унизить, растоптать, задушить. Испуганные перекошенные лица, аресты, еще аресты, грязные недоноски-белогвардейцы, проклятые офицеришки, слезы, мольба, просьбы, просьбы, пусть смотрит, пусть видит, расстрелы, расколотые черепа, дымящиеся остатки мозгов на стене, кровь. Пусть видит, смотрит, боится, кричит от ужаса. Знаешь, знаешь, знаешь. А делаешь все по-другому. Она не довольна. Не простит, не простит, вот увидишь, ни за что тебя не простит. Стыдно, стыдно, стыдно. Но ты уже все решил.
Встает из-за стола, закуривает. Подходит к стенографистке, забирая листок с приговором. Твоя песенка спета, сестра. От дьявола один путь – по трапу за борт. Ты сама это знаешь.

Отредактировано Russia (2018-01-25 02:59:34)

+1

7

«За борт. Как крысы с корабля?
Верно, брат. Да только ты так не скажешь, не подумаешь, а то получается, что корабль твой тонет»

Не к месту вспыхнувшие сантименты сродни ковырянию гангренозной раны перед ампутацией. Беспощадно до абсурда путать свой же порядок. Все в этой новоиспеченной молодой стране бессмысленно и беспощадно. Покойнику не упомнить самаритянского сострадания. Шагнувшее за край сознание равномерно подталкивает Анну к краю кресла. Подняться, не потеряв достоинства. Платье неприятно шуршит, так хочется согреться, да некем, нечем: дрова давно изъяли для нужд партии, а на золотом бархате спят скорые на ее расправу убийцы и воры. Излюбленная горностаевая мантия истлела. Ошметки летят на пол или это ее кожа слезает с костей? Слой за слоем отрывают плоть. Копошатся словно черви черного кабинета. Как мало от нее осталось. Анна морщится - отребью не велено ее касаться.
Кому сдалась эта возня? Все, чему следовало болеть, давно залито царской водкой. А система с заводским подходом перемелет и помещичью, и крестьянскую плоть. Туда, в общий котел пролетариата. На жатву.
- Извольте сударь, в вас нет ни гордости, ни чести, а грязными помоями я сыта по горло. – Добрую половину лица закрывает седая прядь. Не смотреть; Страна без мозгов, все, что было - добито в застенках, либо утекло прочь в заграницу. Не лицо, а бездушная машина, губами чеканящая приказы верховного руководства.
«Никаких болезней нет. Все население находится в самом нормальном порядке», - пыльным фантомом отвечает генерал-губернатор тому, что осталось от Аниной головы. В разбитые окна зимнего дворца с воем врывается ветер. Верно, так оно и должно быть, лучше ей было не знать. А как же война с Японией? Не кончилась, но ее заслонили другие события.
– Пропагандируйте приставленной мне расчётной стенке. Говорить боле не о чем, каяться у бесчеловечной системы тем боле.
Она останавливается у входа. Оборачивается. Горло саднит, красная дрянь душит ее изнутри. Хочет сказать, но звук не рассекает склеенные намертво губы. Нельзя. Из грудной клетки рвется лишь кровь, гнев клокочет с последним продрогшим рыданием тех, самых, в подвалах, которым не дозволен царский эшафот. И никак не должно статься, что инакомыслие доберется до чужих ушей. Того и гляди, передумает, прервет исполнения приговора. Оставит страдать и мучиться.
Двери в никуда распахиваются. В уши свистит ветер. Омертвевшие ноги упрямо несут ее в пронизанный декабрь. О нет, где-то в груди клокочет что-то еще не до конца умершее. Слабоумие бьет по нервным окончаниям, прогоняет апатию. То, чем новая система еще не наигралась. Зрачки оживают, мечутся по двору. Кругом белым-бело не от снега, кажется ей, от человеческих костей. Те хрустят под ее ногами.
«Надо сохранять верность бессмертию, надо быть верным Христу!
Ах, вы морщитесь, несчастный. Опять вы ничегошеньки не поняли»

Анне слышится, как разбитная пьянь хором голосит «Боже, Царя храни». Правильно. Пропитые опухшие рожи ничуть не хуже ангельских личиков хоровых кастратов. Миллионы невинно (ли) убиенных глядят мимо нее из загробной пустоты. Добродушные, на трупы не смотрят.
Замелькали бесповоротные мгновения, считанные. Анна подняла голову и окинула с возвышения двор. Напряглась, вытянула шею, будто бы ищет. Будто бы и не все равно уже. Посиневшие от мороза губы лопаются, когда то, что осталось от Российской Империи раскрывает окровавленный рот. Первые красные капли падают на белый воротник. В вое зимнего ветра она и сама не разберет, что говорит:
И «прощай», и «пусть Бог тебя хранит», и «С днем Рождения».

- Печально, - думает Анна отрешенно, - не прочесть краткой эпитафии уже занесенной стенографисткой в протокол.

[NIC]Russian Empire[/NIC]
[AVA]https://image.ibb.co/gtyHww/anya.png[/AVA]

Отредактировано Vietnam (2018-02-11 00:42:03)

+1

8

По кабинету от угла к углу широкими шагами.
Мягкий стук каблуков стенографистки за спиной – дверь затворяет, уходит, каблуки в коридоре все тише, тише, и вдруг замолкают абсолютно. Иван нетерпеливо бегает взглядом по ровному строю букв законченного протокола, перепрыгивая от строчки к строчке – еще раз удостовериться, что у него все под контролем.
Бумагу в карман, закрыть глаза на мгновение: остановка, заминка, привести в порядок мысли, порезанные на лоскуты и перевязанные сложными узлами чего-то невнятного и противоречивого. Проклятые сантименты. Перемолоть, извести их в сознании, они лишь мешают, ставят шаг неуверенным, неловким.
Кап-кап. Гробовую тишину разбивают две капли, ударившиеся об пол. Тихо. Барабанит в уши безмолвие. А потом вдруг снова: кап-кап. Стучат. Навязывают свое присутствие. Брагинский не понимает и открывает глаза.
В его кабинете свет электрической лампы, табак, духота, загорается ярче кровь звезд на плакатах. Кап-кап. С давящего потолка красные языки лижут стены, стекают тягуче медленно своей вязковатой вязкостью на пол. Иван отворачивается и видит, что его ровные красные следы от окна к углу, от угла к столу и обратно шагают, местами мажутся, пачкая рубиновой вязкостью весь пол. Глаза потереть, прогнать прочь наваждение, только не может он этого сделать, потому что и руки его в крови, по локоть, струится по ним неприятное вязкое ощущение, тонкими алыми змейками стекает на пол с холодных пальцев. Кап-кап.
Зажмуриться и открыть глаза вновь, посмотреть. Ничего. Руки поднял и внимательно их осмотрел – чистые, не испачканы. Расстегнул ворот гимнастерки, а потом оглядел стены, пол, заглянул под стол – крови не было. Сантименты, проклятые сантименты.
К черту все. Некогда рассусоливать и вдумываться в смысл увиденного. Иван выходит из кабинета. Быстро, быстро. На ходу распоряжения чекистам, ни на кого не смотрит даже. Успеть запрыгнуть на уходящий революционный поезд. Не спи, не медли, прыгай быстрее, с платформы на подножку, с подножки на платформу, иначе тебя задавит, закатает в землю, в почву на нужды будущих колхозов.
Длинный узкий коридор, стены, стены, стены, обшарпанная краска, некуда деться, некуда убежать. Потолок давит свинцовой тяжестью, везде люди в форме – спереди, сзади, с боков. Красные, алые звезды кровью брызжут, револьверы, пистолеты, винтовки. Мгновение назад, там, в кабинете, это его напугало. А сейчас, наоборот, заводит, подстегивает все механизмы огромной советской системы, молодого государства, хватающего охапками, пережевывающего и переваривающего врагов революции, вчерашних белоручек и юнкеров, всех этих имперских выродков, которых его сестра окружила ореолом святости. 
Коридоры, лестницы, лестничные пролеты, двери, цепи конвоиров, интеллигентики смотрят с улыбкой лояльнейшей лояльности – заискивают, волнуются, ожидают внимания – у них на руках целый ворох показаний против соседей и родственников. Надоедают, вяжутся к нему с разговорами. Брагинский мимо проходит, не различает фигур посетителей, не видит эти жалкие черные точки, копошащиеся и бегающие по кабинетам с доносами.
Лестничный пролет, и еще один, махорка, табак, винтовки, красный и белый, красный и белый. Двор. Белый. Ветер в ушах. Иван не чувствует холода и сложно сказать, почувствует ли когда-либо снова. Запах бензина. Он щурится от утреннего света, подходит к пятерке чекистов, на сестру не смотрит, но видит. Бестолковая девица из прошлого века дрожит на зимнем холоде в смиренном ожидании перед своей смертью. К черту сантименты. Грязное растрепанное платье с мятой облысевшей горжеткой – все, что от нее осталось.
Встает чуть поодаль, с деловитой невозмутимостью подтягивает фуражку, закрывая лоб и глаза наполовину, и складывает руки за спиной:
- Именем советской власти я приговариваю вас к расстрелу. Приговор привести в исполнение.
Разобщенный хор щелчков затворов винтовок. Брагинский позволяет себе слабость - выдерживает короткую паузу. Еще раз насытиться моментом исторического масштаба. А потом взгляд равнодушный, холодный на сестру:
- Огонь.
Чекисты стоят неподвижно, молчат, а тревожные глаза-угли неотрывно на бывшую империю. Не поднимают винтовки. Стрелять не решаются.
- Я сказал: огонь, - бросил властно, раздраженно. Тишина. Снег хлопьями засыпает фуражки чекистов как пепел. Как будто ловят они его же мысли, и медлят, копошатся, мнутся с ноги на ногу. Сантименты, сантименты.
Додавить их, ее, сжать. Быстрее, быстрее. Потому – два решительных шага вперед. Из кармана маузер. И прямо между дуг красивых бровей, в белый аристократический лоб пулю забил, как гвоздь с маху в старую доску. В ушах больно стукнуло. Ее тело оседает на мокрый снег, вниз, больше она не поднимется. Брагинский замер на мгновение, не опускает руку, отсутствующими глазами наблюдая за кровавым ручейком на ее побледневшем лице. Маузер в карман.
- Убрать это, распустили нюни. Москва слезам не верит.

"Ты права, сестра.
Корабль неизбежно тонет, потому что крысы прогрызли его трюм. Но я залатаю дыры, доплыву до берега, а потом построю корабль в тысячу раз лучше, чем этот. И на нем возьму курс в будущее. Ведь впереди у меня жизнь длиной почти в целое столетие".

Отредактировано Russian Federation (2018-03-03 07:03:05)

+1

9

Кисти рук, кости обтянутые кожей, мнут поеденный молью подол. Анна облокачивается затылком, вперяя незрячий взгляд в исполнителей. В ушах стоит гул: все, чем она слышит, и все, чем видит, отживает свое в застенках. Едва заметный запашок махорки донесся до ее подслеповатого лица, Анна морщит нос – и тут ей не избавиться от запаха дряни. Черные лопасти выделяются из общей черноты. Скалятся бездной, будто дырками в глазницах. Тысячи, нет, миллионы переживают кончину старого мира вместе с ней. Но здесь, в этом дворе, Анна чувствует себя такой одинокой, такой потерянной, будто все, кто поддерживал ее разом сгинули в бездне под названием Революция.
Она слепо щурится, подаваясь вперед. Прямо под дула винтовок, вот так, чтобы поскорее покончить с этим. Не мучиться дольше положенного. Старая горжетка спадает с обессилевших плеч, да никому с этого дела нет. Резко поднявшийся ветер с воем дует белогвардейке в уши.
 
«Давай же, спусти курок. Падай ниже, тебе, нет, нам это привычно. Открестись от прошлого, пусть поганая метла твоей вывернутой нутром наружу Идеи сметет тебя, меня, все. В этом хаосе, который ты зовешь порядком, не должно существовать меня, только жерло плавильни, в которую скинут наши трупы»

Слова замирают в глотке, невысказанные, а воздух сокрушают наполненные безумным хохотом рыдания. Не так, думала она, должна умирать великая империя! Набухшее истерзанное сердце отбивает последнюю чечетку под скрежещущий голос, ей повторно зачитывают приговор. Анна выпрямляется неестественно прямо, гордо поднимая подбородок. Это все, что от нее осталось. Незрячая, униженная женщина, за собой не имеющая боле ни дома тебе, ни гроба.
Петербург уходит с фатальной сцены под торжественные залпы мушкетов. Империя умирает громко и быстро, оставляя остатки страдать и мучиться, дрожать перед винтовками красных в исполненной мрачной иронии одиночестве.

«Нет, умирать не страшно, вторю я себе, как молитву, страшно без души остаться»

Анна хочет помолиться, достает нательный крест, не страшась гнева новоявленного Иуды и его псов. Хорошо припрятанный, в нашитом куске ткани за воротником, греет обмерзшие пальцы. Не целует, смотрит на него, будто впервые. Все молитвы, позабытые за вычурными балами, позабытые в светской хронике, обрывками вспыхивают и не приходят в сознание осмысленными строками. Так желая уберечь остатки веры, с запоздалым раскаянием вспоминает о ней только сейчас. Анна сглатывает, усилием воли отгоняя сожаления о прожитых впустую годах.
Жалеть о прошлом смысла нет. 
Приподнять облезлую горжетку, накинуть на дрожащие от холода плечи. Лишь для того, чтобы встретиться с очередным разочарованием. Последний истерический возглас всем, что осталось от ее низкого грудного голоса вырывается наружу. Вот, чем она приветствует секундную слабость, их подлинное лицемерие! Отказать тому, что от нее осталось в быстрой и безболезненной смерти. И плевать, что застывшие в отдалении фигуры напоминают нерешительных юнкеров. Она заносчиво выкрикивает глядя Ивану прямо в лицо, застывшее непозволительно близко, собственные злые и ироничные слова. - Но ты же советский человек! 

Выстрел.
Крест выпадает из ослабевших пальцев.
Посмертная маска Анны застыла мученической гримасой на побелевшем от холода и пережитого ужаса лице. Кровь скорбной струйкой капает на снег, минуя остекленевшие глаза. Последнее живое, что в них осталось ушло вместе с трепещущим, замолчавшим навечно сердцем: не здесь, так в семнадцатом году. Жизнь не кончилась с уходом целой эпохи, ей будто и дела нет. Минутная стрелка карманных часов на Аниной изогнутой под неправильным углом фигуре немедля продолжила свой ход.
Красное зарево поднимается над двором, не страшась осветить ее скудные останки последними яркими, но по-зимнему холодными лучами.
[NIC]Russian Empire[/NIC]
[AVA]https://image.ibb.co/gtyHww/anya.png[/AVA]

Отредактировано Vietnam (2018-03-23 19:09:41)

+1


Вы здесь » Dark Hetalia » Дела лет ушедших » Кровавая, хмельная страна моя родная


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC