Вверх страницы
Вниз страницы

Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations

Объявление


Hellcome на ролевую DH: The dead nations.
Мы не_каноничная Хеталия. Мотивы ролевой: военные действия, кризисы, употребление наркотических средств, постельные сцены, политота, заговоры, противостояние, АНГСТ, Dark!AU, etc.
Игра расчитана на толковую аудиторию, интересующуюся происходящим на современной мировой арене Нашистам и пацриотам вход СТРОГО на три буквы. Остальные, в том числе водоросли и тролли - к черту вас, ибо тут атмосфера печали и 4ever безлюдья (ну, типа, нас всегда мало, актив в пример). Элита тематического мрачного мира. Масонство. Ролевая активная социопатия. Грубо, сурово, вкусно. Одним словом, дискриминация.

Руководство:
Соединенные Штаты Америки
Масон. Миром правит.
Отвечает за все и всех на свете, за всеми следит, сила его безгранична, ибо он офигителен. Бывает в сети часто, делает всем падлу. С предложениями обращаться к нему на рассмотрение.

The United Nations
Анонимус.
Великий и почти что всемогущий, типа золоторукий раб-исполнитель и шептун, но по-факту вообще ничего в этом мире не значит.
Новости:
Каникулы ушли, пришли будти тлена. Темы подчищены. Продолжаем, господа.

Хотим и очень ждем:
РОССИЯ, УКРАИНА, ИЗРАИЛЬ, ГЕРМАНИЯ, КИТАЙ, Ю. КОРЕЯ, БРИТАНЕЦ, АРАБЫ, ВРАЖДЕБНЫЕ СТРАНЫ & co - САТАНА ЖДЕТ ВАС.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations » Дела лет ушедших » Surrender or abase complete destruction (с)


Surrender or abase complete destruction (с)

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Участники: США, Япония
Время, место: август 1945

Hiroshima banished from the list of living cities
... to shorten the war
Surrender or abase complete destruction
... to shorten the war


(это же видео: https://vk.com/video-42005825_163581880 … b&hd=1)

+1

2


Мое сегодняшнее шоу услышат все те недальновидные детки, президенты и генералы, что,  заигрываясь в гуманитарных целях, бомбят мирные города и несут свою гребаную демократию на танках и самолетах или пулей засаживают ее прямым попадаем в мирных жителей…

...Вы судите меня, да? Вы говорите, что я совершил ошибку, что не нужно было, что все зря, да? Что я жесток, бессердечен и циничен, да? Вы потом назовете это фашизмом и нарушением всякой морали, что только существует на белом свете, да?  Ведь я прав? Прав, прав, я чертовски часто прав в этих вопросах и потому…  давайте я буду эгоистично оправдываться, потому что вы не поймете. Никогда не поймете, не захотите понять.  Проще обвинять. Вы думаете ограниченно, боитесь заглянуть дальше своей зоны комфорта, боитесь, что земля и в самом деле плоская, за ее пределами ничего нет, только темнота… Я тогда тоже буду пытаться закрывать глаза и верить в то, что она плоская, не проверив, отрицая, что «И все-таки она вертится»… «вертится», черт возьми, «вертится»…   Давайте я, прежде чем завязать себе глаза, чтобы тоже не видеть, больше всех не видеть, расскажу вам немного?   
   Разрешаю представить слезы матерей, плачь младенцев и негромкий гимн на испорченном проигрывателе… чувствуете запах пепла и дым, от которого немного режет глаза? Значит,  рассказ мой не будет иметь смысла. Потому что я вижу только море, слышу чаек, стоя на берегу, и чувствую морской бриз, принесенный издалека., на своих веках… но вы все равно слушайте. Ведь я и в самом деле пытаюсь оправдаться. Тот, кто это сделал, в итоге покончил жизнь самоубийством, сойдя с ума. Ведь мать «Малыша» звали как и мать – родную мать – его самого. Мать на матерей, для защиты детей на детей ради детей.
    Чтобы спасти жизни миллионов – достойно ли убить одного человека? А двух? А десять? А тысячу? А десять тысяч? Что?.. А если их будет сто тысяч? 
    Скажу честно – на тот момент я не думал об этом. Признаться, я тогда вообще мало о чем думал, только чувствовал и действовал, действовал, мне нужно было обогнать, ускорить, показать, сделать. Я не сомневаюсь, что вы не поймете, но это нужно было.
    Германия, знаешь, у тебя талантливые ученые. Капитуляция помогла мне, помогла опередить Советы. Плевать на наш союз, я ведь смотрю дальше, понимаешь, а дальше... дальше пахнет гарью, дымом, я не хочу пускать его в свою жизнь снова. Мне нужно было что-то, что-то, что сделало бы меня первым. Что-то, что убрало бы дым. А Япония? Эта страна чертовски подошла, ведь, по правде говоря, про Перл-Харбор многие забыли, а ведь он тоже был нечестным поступком, достойным разве что бесславной крысы. Квиты, за годы пришла расплата-поговорка «вернется в 100 раз больше».  В сто и вышло. Правда, ты пока об этом не знаешь. И я тоже не знаю. Никто не знает.
    Вы будете обвинять меня  в том, что это – негуманно. Что с винтовкой на безоружного. Но вы не понимаете, что кто-то всегда должен делать самую грязную работу, должен быть кто-то, понимаете? И, несомненно, им стал я, потому то смог. Первым. Прецедент. Вы ведь подумайте: не сделай я тогда, не сбрось эти бомбы, что могло бы развернуться, когда их создал бы кто-то еще? Я показал миру то, чего он никогда не делал. Я показал то, чего мир и в самом деле испугался. И показал то, что никто и никогда не решится повторять. Потому что это надо было показать. Да, Советам. Да, японцам. Да, союзникам. Да, своей нации. Да, верхушка айсберга такова.  Но ведь да, именно этим я и только я начал эпоху мира. Эпоху, когда мир начал действительно бояться даже обычных крупных войн – потому что теперь у меня в руках, а со временем мои предатели наверняка перебросят это Советам, не только у меня, есть это. Оно страшно.
   Как жаль, что я так и е смог объяснить свою мысль. В общем-то, это неудивительно. Я виновен. Но я оправдан, потому что поступок мой жесток, но полон предсказаний и учений человечеству. Может быть даже знак того, что не нужно было идти дальше эпохи научно-технических открытий, что, быть может, пора остановиться, иначе будет только хуже, иначе… Сдавайтесь или подвергнетесь тотальному уничтожению. Я закрыл глаза. Сдавайтесь. To shorten the war.

Все те, кто стирает целые страны в поисках каких-то там игрушек массово поражения… но я сегодня не просто женщина, как кто-то из вас уже понимает, не просто мать и не просто самолет, что доставил своего чудо-малыша с зарядом света в 30 раз мощнее солнечного в пункт непосредственного рождения…и даже время спустя 100 или 1000 лет не прояснит, кто во всей этой путанице прав или виноват...

«Знаешь, Кику, с моря отличные виды. Я хочу тебе кое-что показать, ты ведь чувствуешь это, правда? С глазу на глаз. Я даже не возьму собой оружие и, веря в твое мужество и честь, не сомневаюсь, что и ты тоже не возьмешь. 6 августа, в водах Хиросимы. Ты и я. Координаты в конце письма. Война еще не окончена, а потому я жду. На этот раз Я».
  Ты ведь тогда не знал, что будет, правда? А, интересно, если бы знал, то пришел бы? Шпионы давали достаточно наводок для того, чтобы твое правительство от чего-то начало эвакуировать людей, но ведь случившееся будет таким спонтанным, что шпионы не могли знать всего. Ты не мог. Я не мог, даже я не знал.
 
    Как и заверял в письме, я и в самом деле пришел без оружия. Совершенно. Оно осталось в водах Тихого Океана, Японского моря, в небе. Да, главное – в небе, но я пока не тороплю. Глупо, конечно, предлагать сдаваться, да я  не буду – ты кажешься гордым, чем ближе к концу, тем больше гордости ты выжимаешь, проливая кровь собственных же людей, своей же нации. Я больше не могу остановить процесс, В-29 уже в небе со своими сопровождающими, я помогу тебе думать быстрее, я не спрошу тебя о капитуляции. Сейчас. Иначе оно просто не имеет смысла.

8:12 утра. 6 августа 1945.

Иду к вам с "Дружбой", удалять органы,
И эта бомба скоро будет взорвана,
Suicide Porno - билет в ад оформлен.

   Как и договаривались, мы прибыли на непомеченных рыбацких лодках, я заякорил свою рядом с твоей,  молчаливо перебравшись на твой борт, если конечно после моих фрегатов это вообще можно назвать таковым. Я не подаю виду,  но все  жесты полны предвкушения, от меня веет победителем. Ты не подаешь виду, тебя это бесит, но ты ведь знаешь, что не выстоишь один против всего мира. Против меня. Германия демотивирует, правда? И разумеется ты не будешь это произносить вслух, я помню про гордость, вызванную ужасом, ты ведь именно это пытаешься скрыть, да? Токийский Трибунал многое покажет, я снова буду прав. А пока…Разумеется, нас никто не утопит, ты ведь и сам знаешь о том, где и кем ведутся военные действия, а Советы, разумеется под моим заботливым давлением и чутким руководством, уже готовят тебе приятный сюрприз на Корейском Полуострове и в Манчжурии.
   Просто кивнул в знак приветствия, свел руки за спиной, как часто делают генералы и начальники, и предательским намеком уставился на берег, на прекрасный городок Хиросима, над которым сегодня, как жаль, так мало туч.
- Я ценю то, что ты принял мое предложение, - спокойным голосом начал я, не подавая никаких новых признаков ожидания и какого-то трепетного детского предвкушения. Я держу себя в руках. – Я не буду тебя ни о чем спрашивать. Пока не буду. Мое пожелание о твоей скорейшей капитуляции остается неизменным, однако… - я невольно посмотрел сначала на тебя, потом на часы, снова увел взгляд в даль, не сдержавшись и ухмыльнувшись. Знал бы ты, мой дорогой друг прошлого и будущего,  моя привязанная к Золотому Дворцу собачка, насколько сильно тебе стоит бояться этой ухмылки. Тебе лучше почувствовать все ее оттенки, а хотя впрочем… Подожди еще немного. А покажу ее в полной красе, если тебе удастся устоять на ногах. Может тебя это успокоит, но прежде чем мой аргумент долетит сюда, засеченный твоими радарами и не перехваченный ими из-за незначительности группировки ВВС, я испытал его братьев и сестер на своих землях. Жжется до сих пор, а ведь никто не умер тогда, ага? Ага. Как двояко, сладко и противно одновременно.
- Посмотри в небо. Над Хиросимой оно сегодня такое ясное, в отличие от других прибрежных городов. Если не присматриваться, то даже красиво, не находишь?
   Вдалеке виднеется В-29. Обычный В-29. Маленькой горящей звездочкой в небе, безобидный «шпион» со своими спутниками. Мне невольно захотелось сгорбиться, а потому я выпрямился, словно передо мной прошел кто-то важный.
   А между тем в атомной сфере Советы тоже будут первыми. АЭС, мирный атом. Возвращаясь к тому, что я говорил до того, как завязать себе глаза – это тоже благодаря мне, просто никто этого так и не осознает.
Я готов. Мое сегодняшнее шоу начинается. Смотри, мир.
Hiroshima banished from the list of living cities
... to shorten the war

+2

3

Он, ТЫ знаешь, не спит, слишком сильная боль,
Все горит, все кипит, пылает огонь.
Ты даже знаешь, как болит у зверя в груди,
Он идет, он хрипит, тебе знаком этот крик.
Он кружит в темноте, там, где слышится смех,
Это значит, что теперь зверю конец.

Всем было ясно, что Кику ни на секунду не отступится от своего пути, когда на бомбардировку американских линкоров Япония отправлял неоперившихся юнцов. Их гордо называли камикадзе, и Кику жал руку лично каждому, кто отправлялся в свой последний полет. Мальчишки, с горящими от ощущения чего-то великого, чего-то запоминающегося, глазами, сдержанно, с достоинством поднимались по трапам своих легких Mitsubishi . Хонда знал, нет, он чувствовал, каждое бешено колотящееся сердце, отдававшееся гулким эхом в его грудной клетке. Он чувствовал трепет каждой из этих юных душ, что так самозабвенно шли на смерть. Его религия не видела в этом ничего ужасного. Каждый из парнишек считал свою миссию священной – что стоит их существование в обмен на сдерживание американских войск! Ни одна нога гайдзина не ступит на его землю! Его острова останутся неприкосновенными! Кику слушал их мысли, как свои собственные, впрочем, где-то это действительно было так. В висках стучало – это передавался страх – не страх перед гибелью о нет, скорее – перед неизвестностью. Ведь каждый верующий все равно в глубине души боится – и в этом нет ничего из ряда вон выходящего – просто так уж устроены люди, по сути, все одинаковые, только японцы немного лучше. Кику, сжав губы, наблюдал за очередной группой ребят – ни одно лицо не выдавало волнения, все сосредоточенны, серьезны, словно перед экзаменом. Это так и было, вот только экзамен-то последний в их жизни, и никто из них не имел права провалить его.

Каждое утро думай о том, как надо умирать. Каждый вечер освежай свой ум мыслями о смерти. И пусть так будет всегда. Воспитывай свой разум. Когда твоя мысль постоянно будет вращаться около смерти, твой жизненный путь будет прям и прост. Твоя воля выполнит свой долг, твой щит превратится в стальной щит. Так гласит Кодекс Бусидо.

Кику проводил взглядом очередной бомбардировщик, оторвавшийся от взлетной полосы, и вдруг почувствовал комок в горле. В тот же момент ему стало трудно дышать, и глаза его заволокла пелена. Он поспешно стиснул зубы и прищурился, прикрывая рукой лицо в тонкой кожаной перчатке, отворачиваясь от остального командного состава. Его трясло от переполнявших эмоций, и неподконтрольность их раздражала. Японию переполняла любовь – самая настоящая, чистая, щемящая сердце любовь – это было странно – мальчики, уходившие в последний полет бешено и неистово любили его – любили свою страну, свою Родину. Они готовы были на все. И Кику вдруг с ужасом осознал, что его действительно ничто не остановит. "Вам придется разве что уничтожить меня, выжечь дотла, лишить разума," - трясясь, думал он и слезы градом катились по его щекам. "Вам придется придумать что-то по настоящему страшное, чтобы остановить меня".

Ками-сама, как он был опрометчив в своих мыслях, не ведая, как страшны его собственные  пророчества…

8:12 утра, 8 августа, 1945.

Не смотря на ранее время суток, уже было душно. Хиросима располагалась глубоко на юге Хонсю, обычный тихий прибрежный город, не слишком большой, светлый, но довольно неприветливый. Как – будто храня неясное предвкушение чего-то неприятного, он производил гнетущее впечатление даже на Кику. Обилие светлых зданий не помогало – город мрачно щурился, а самым мрачным казалось здание выставочного центра на самом берегу реки. Мельком взглянув на него, Хонда почему-то поёжился. Вряд ли от холода – в это время года температура здесь не опускалась не ниже плюс тридцати пяти по Цельсию. Встреча с Соединенными Штатами не сулила ничего хорошего. Японию и правда пытались душить, его серьезно пытались брать на износ, его зажимали клещами.
«И все-таки как ничтожны вы,» - думал он, приближаясь к своему заклятому врагу. «Как ничтожны огромные державы, которые словно шавки на вашей гайдзинской охоте травят настоящего зверя». Предчувствие беды не оставляло его последнее время. Это было понятно, как дважды два четыре – в одиночку не выстоять, даже если стоять до конца. Но японцы не были б японцами, если не стояли бы насмерть. Самоотверженная гибель предпочтительнее бесславной жизни – это закон.
«Я не сдамся» - подумал он, поздоровавшись и глядя, как обычно, чуть ниже и левее уровня глаз господина Альфреда Джонса. Кажется, он так часто смотрел на эту щеку, что уже мог бы легко с закрытыми глазами и на ощупь отличить американца от остальных европейцев. Только зачем это ему? Чуть качнув головой, прогоняя глупые мысли, которые на самом деле, всего на всего лишь служили отвлекающим маневром – лучше думать о ерунде и иметь сосредоточенный вид, чем показывать волнение своему смертельному противнику. Хонда изо всех сил напускал равнодушие, задумчиво покачал головой, прислушиваясь к словам Америки. Он скорее на автомате поднял голову, прищуриваясь, различая в голубеющей дали. Силуэт. До боли знакомой формы. Он окаменел, не в силах прореагировать на реплику американца. Далее все шло, словно в немом, замедленном фильме. Будто кадры просто щелкают, переключая.
Вот самолет идет на снижение.
Вот он словно зависает на долю секунды.
ВОТ ПРОИСХОДИТ ЧТО-ТО СТРАШНОЕ.
ВО ЧТО НЕЛЬЗЯ НИВ КОЕМ СЛУЧАЕ ПОВЕРИТЬ.
НО ОНО ПРОИСХОДИТ.
И вот до его слуха уже доносится звук. Звук, который невозможно спутать ни с чем. Ему кажется - или все происходит всерьез – что лицо его обжигает волна раскаленного воздуха.
«Нет.» - отразился в голове чей-то голос. Прошло целое мгновение, прежде чем он понял, что это его собственный, страшный, искаженный криком голос. Кажется, если бы это возможно, он бы поседел.
Его пронзила боль – и не одного его, а боль жителей целого города и поэтому ноги окончательно подкосились, он рухнул бы, не ухватись за борт лодки. При этом было удивительно, как Кику не свалился в воду.
- Я ненавижу тебя, - не сказал – выплюнул. Хриплым, чужим голосом. Не оборачиваясь, не сомневаясь, что стоящий за спиной услышит.
Он ждал всего. Всего, что только возможно. Но только не этого.
Сил хватило на последнюю реплику:
- Ты меня не победишь даже так!
А дальше огонь. Внутри. Растекаясь по всему телу из одной пораженной точки. Территория поражения – теперь так скажут о нем, о части его. Они хотели мира и готовы взять его любой ценой. Дальше сознание отказалось воспринимать действительность – он толкнул от себя лодку, уже падая в ноги Штатов.
Больно. Жжется. Что-то мягкое. Темнота.

С чем же сравнить
тело твоё, человек?
Призрачна жизнь,
словно роса на траве,
словно мерцанье зарниц. ©
Кодекс Бусидо

Отредактировано Japan (2014-12-08 00:28:12)

+1

4

А теперь будьте особенно внимательны.. когда вам еще представится возможность узреть эту гневную фигуру высотой в 13 тысяч метров…


Американец застыл. Затаил дыхание. Замер. Ни одного движения. Только рука потянулась к летным затемненным очкам на голове, чтобы скрыть глаза. Скоро. Еще немного. Надо иметь терпение. Черт возьми, как же волнительно.

8:15 6 августа 1945.

Я ведь всегда ждал этого, верно? Наверное, признавать подобное - негуманно, жестоко, цинично. Но я ждал. Это ощущение..

Кажется, я почти две минуты не дышал, потому что дыхание перехватило, оно портило общий фон, оно портило ЭТО. Черт возьми, Япония, я хочу тебя. В клочья. Чтобы как сейчас.
  Не могу оторваться, сознание еще не понимает, что произошло только что, вот прямо сейчас. Я стою, на секунду прикрыв глаза от ядерного излучения, что ярче самого  палящего и жаркого солнца, потому что знаю, что это может покалечить мне зрение. А ты не знаешь. Мои руки начинают подергиваться, когда я вижу этот гриб. Нет, мне не интересно твое лицо в этот момент, потому что я и без того знаю его. чувствую. Момент слишком ценен, чтобы впустую тратить его на тебя. У нас еше будет время, я тебе обещаю.
  Я, кажется, не меняюсь в лице. Лишь изнутри колотит, от чего все еще трудно дышать и неожиданно переполняет. Я. Сделал. Это. Первый. Я первый. Сделал. Ядерный взрыв. Хочу. Я хочу еще. Еще. Больше. Во мне просыпается аппетит, прилив сил, ты только представь, насколько я особенный. Все ради мира. Сдавайся, иначе подвергнешься тотальному позорному уничтожению. Ты мешаешь миру. Сдавайся. Но... Не сейчас. Прежде я хочу уничтожить тебя, потому что только я могу, потому что я и только я имею право. Это наш счет, а мир пускай смотрит, мне плевать. Я - небо, выше, космос. Жаль, что не я покрою его первым - тот, кто опередил меня, тоже поплатится. Тотальным уничтожением. Но это все потом, в будущем. А ты еще скажешь мне спасибо.

  Минуту я стоял неподвижно, руки даже больше не трясло. Когда все утихло, я достал бинокль. ЭТО... Я... Там...
  ... Взгляд случайно, а может и нет, упал на тебя. Щелчок в голове. Ужас, он смешался с восхищением и упоением. Это. Я сделал. С тобой. Я... Это.
  По лицу расползлись скромная, такая наивная, детская, но совершенно пугающая ухмылка. Знаешь, дьявола нередко рисуют в образе ребенка, а часто он и вовсе является в обличье ангела. Мне дали новую игрушку. Прости, а? Я просто хочу мира, а ты такой несговорчивый. Потому не сдаешься. У меня планы на твою несговорчивость, именем господа я тебя накажу. Прости? Ха, ха-ха-ха! К черту.
   Говоришь, ненавидишь меня? Не сдаешься? Какое не мудрое решение. Ты заботишься о своей гордости больше, чем о жизнях своих людей. Я презираю это, потому что эти жизни - самое ценное, что может быть у страны - ее нация, состоящая не столько из границ и слоганов, сколько из людей. А оружие - лишь маленькое дополнение. Я накажу тебя за твои качества. Говоришь, ненавидишь меня? Говоришь, не сдашься?
Мои взгляд, спокойный и равнодушный до безумия, до сумасшествия, смотрит прямо тебе в глаза. Я вижу пожар в  душе твоей. Больно, да? Какой же ты глупый. Еще не осознал. Сам посланник господа взялся за тебя, покайся. Говоришь, ненавидишь меня? Не сдашься?
- Оу. Разумеется, - совершенно спокойный голос. Ты отказался от подарка господа, тогда будешь наказан, тебе придется принять смирение, твоя гордыня - твой грех. Мои глаза и голос все также безмятежны. Однако есть в них что-то... Нечеловеческое. Орел, знаешь, птица благородная. Но очень жестокая. Как и кошка, он может охотиться только лишь ради забавы. Я буду делать это в наказание и превентивно. Как потом во Вьетнаме, Корее, Кубе, Ближнем Востоке, Косово. Тогда ты уже примешь бога.
Я посмотрел на тебя с минуту, когда ты очевидно отключился. Прямо у моих ног.
Я еще не осознал, что сделал. Ужас, который, казалось бы, был порожден моими сердцем и совестью, куда-то улетучился. Это ведь война. Теперь лишь умиротворение, практичный интерес и ожидание. Ты не сдался? Что же, вот как. Я уже имею план на этот случай.
Мирно и совершенно спокойно, резко опустошенный и выпотрошенный пережитым только что, я достаю сигареты, которые еще не запрещены в моей любимой и прекрасной стране, зажигаю одну и неторопливо закуриваю, устремив взгляд вдаль - на город, что теперь стерт из списка обитаемых. Стою и курю. Море. Тихо. А в голове, не сомневайся, я слышу последствия. И даже то, как содрогалась и сняла шапки Европа. И Советы тоже вижу. В нем что-то содрогнулось. Он ведь понял, кому я посвятил свое сегодняшнее представление? Пускай теперь торопливо пытается воссоздать и себе такую же игрушку, сохраняя напускное спокойствие. Мне же правда известна.
Втянул воздух полной грудью. Соль немного смешалась с дымом, кровью и копотью.

Я затушил окурок, выкинут в его в океан, а затем снова покосился на тебя, уже убрав руки в карманы. Лежишь, как жмурик. И не жаль мне тебя вовсе, спасибо за Перл-Харбор. И про Филиппины я еще не забыл, и про корабли смерти помню. Мир будет тебе сострадать, а я - нет. Ты не возьмешь этим обманным понятием "жертва". Ты - монстр, которого нужно усмирить. Не убить - это не демократично. Но заставить лаять, а не рычать, по одному лишь моему желанию.
Закурил еще одну сигарету, зажав ее между губ и снова убрав руки в карманы.
  Потом я, недолго понаблюдав за тобой, присел на корточки, взял за руку и измерил пульс. Жив.

  Докурил сигарету.

  Эти дни ты не проведешь со своей нацией. Добро пожаловать в плен. Я буду с тобой осторожен, ведь это по твоей части - пытки и издевательства над "гайдзинами". А хочется. Но у меня на тебя другие планы. Они хуже. Благодари бога за его подарок, если бы не я - ОНИ все бы тебя просто затоптали. А я - защищу. После того, как добьюсь мира. А я добьюсь.

Никто не думал не гадал
Что все ж придется заплатить
И не удастся замолчать -
Не за тем столом...

Агония японской нации. Вот как назвал это я лично для себя и, как тогда был уверен, весьма правильно назвал.
Помните, как бесновалась армия Третьего  Рейха, когда исход войны стал очевиден? Последние силы, как моральные, так и военные, обострение жестокости, какая-то безысходная нить самоубийства, которая свела всякую ценность жизней "избранной нации" к нулю. Зверь, загнанный в угол. И не важно кем, ведь это совершенно никак не влияет на общий итог - клетка, плетка, встань на колени, признай свое поражение. Каждую войну бывает так. Каждую мировую войну не может быть иначе.
  Знаешь, что самое забавное? Последние дни ты не проведешь со своей нацией, нет. Над тобой не будут издеваться, морить голодом, будут оказывать медицинскую помощь. Но ты окажешься  тут, на моем крейсере. Ты, американцы и ежедневно поступающие новости с фронта. О смертях. О раненных. И о Хиросиме.
  Ты только представь себе - я смог договориться с Брагинским. Представляешь, насколько офигенным нужно быть, чтобы переубедить, нет-нет, вовсе не обмануть, его и заставить за меня воевать на Востоке, пересмотрев заключенные договора? О, нет, ты не злись, бы ведь в самом начале пытался сделать тоже самое, заключая пакт о ненападении, разве нет? Видишь ли, я снова напоминаю, что мы на войне. А здесь, как даже китайцы пишут, все средства хороши. Какие же Советы все же гибкие, Иван, смотри, не поплатись за свое чувство долга, слишком дорого.
  Чувствой все "свежее" на расстоянии, увидь все это в своих снах. Feel free на моем военной машине, ведь единственный, кто может обидеть тебя здесь - это ты сам. Ты и твоя гордость, мы же, американцы, народ приветливый  и умеем обращаться с военнопленными. Мы - не вы. Нам, вполне возможно, и нравится убивать, но не издеваться над теми, кто оказался в наших руках. Поработай над своим зверем, любовь моя.


7:51 9 августа 1945.

Ты точно знаешь, что мы где-то у берегов Нагасаки. Ну, мои корабли окружили все твои земли, разделяя воды с Британией и ее Колониями, а потому ты не удивляйся. Выходи на палубу, но мозгов ведь у тебя достаточно, чтобы не пытаться сбежать, я не сомневаюсь в этом.
Океан сегодня тих, до него словно не доносится война, он ее поглащет. Только сирена воздушной тревоги, к которым ты наверняка привык. О, конечно, тебе все еще плохо, тебе стало еще хуже, ты волнуешься, как бы я ничего еще не сбросил, ты ждешь. А ведь столько шпионов пролетают над Киото, а что, если я и  Киото...
  Впрочем, к 8:30 эта тревога угасла. Помнишь, я часто так делал последние несколько месяцев. Умная стратегия, правда? Мои летающие крепости стали привычным зрелищем, им даже не нужно сбрасывать бомбы, чтобы твой народ duck and cover. Принцип Павлова.

10:53
Снова они, две Крепости, совершают разведку. Потом Что-то сбрасывают, видимо какой-то аппарат. Мне до сих пор странно, что так получилось. Может быть твои и мои лидеры договорились об этом, а?... Угробить еще сотню тысяч твоих людей, ради своих целей. Или это я сумасшедший, и они не пошли бы на такое? Ах, война, ты даже мне путаешь мысли своими "всеми хорошими средствами."

  10:59
Я попросил, чтобы тебя вывели на палубу и ушли. Знаешь, мы давно не говорили о капитуляции, и небо сегодня такое светлое, чистое, спокойное. Мне же и в самом деле есть, что сказать. Чуть позже.
Я молча подойду к тебе, дам новые данные, ничего не говоря. Фото, статистика, свидетельские показания. Конечно, Советы были там первыми, но да пускай - это заставит Ивана поторопиться, я же получил все необходимые мне данные. Даже, ты не поверишь, побывал в Хиросиме сам. Вернее, на том, что от нее осталось. Душещипательно. Нужно будет свозить туда, обещаю тебе - ты расплачешься. Мне не то чтобы стыдно, но после той поездки я часов восемь не мог разговаривать, было в этом "средстве" что-то безумное, я кажется теперь на пограничном состоянии, это ведь отвратительно, да, но так заряжает. Страшно и неописуемо радостно, хотя в целом и можно назвать это не лучшей стороной восторга.
  Пока ты молчишь, а повешу тебе на шею бинокль, а затем подойду к огорождению, облокочусь о него локтями, достану сигарету и закурю, всматриваясь в искалеченные контуры Нагасаки. Отсюда так хорошо видно промышленный центр города. Можно ли уже добавлять приписку "бывший"? Не преждевременно.
  На этот раз я даже не буду надевать очки.

11:02 9 августа 1945
Привет, "Толстяк", я рад тебя видеть! Давай дружить?
Снова замирает дыхание, а за ним и сердце. И время, и тишина, и вспышка.
Снова ярче солнца, ударило в жар.
Мне осталось сделать еще несколько затяжек - но я не могу, потому что зрелище завораживает. Я влюблен и напуган этой силой одновременно, снова потряхивает изнутри, тяжело сдерживаться.
Тишина, океан. Не стони, океан. Я хочу мира. To shorten the war.

И мы вышли из тени чтобы стать достойными,
На х*й ваши коннекты, мы идем в бой!
Ты скоро станешь мертвецом, и это аргумент в лицо!
Пам-пам, из тела дым как из бонга.
Возомнил себя богом? Как взлетел, так упал!
Наши мастифы набежали, сделав тебя падалью,
А твои жилы пережеваны, и хрящ разломан,
Я оставлю в секрете что вам уготовано!

+2

5

Картина того вечера останется  с ним навсегда – гриб ядерного взрыва, вздымающийся ввысь, раздувающийся на все поле поражения, сносящий со своего пути все живое, все, все. Все абсолютно…

Он видел черные тени на стене, он видел обугленные останки, он видел осколки, усеявшие дорогу, он видел обломки зданий.
Он видел пылающие надежды.
Он слышал, НЕТ, САМОЕ СТРАШНОЕ, он чувствовал каждой клеткой своего организма, он чувствовал СОБОЙ, как жжет, как душит боль, как крики и стон вырываются из его горла.
Как в выбитых стеклах отражаются обожженные лица.
Нос отвратительно забивает запах гари.
Запах горелых тел.
Запах тлеющих волос и кожи.

Он ощущал, как хрустит и ломается что-то под каблуком его ботинка.
Как подошва плавится от соприкосновения с горящей землей.

Одновременно он был тут и там.
Он смотрел вперед и видел падающих людей.
Он видел вылетающие стекла.
Он стоял посреди самого настоящего ада.
От обилия красного и коричневого рябило в глазах.
Они слезились от удушающего дыма.
Он повернул голову назад и вверх и посмотрел прямо в голубые глаза.
В них плясали отблески пламени. В них он видел себя, корчившегося в ногах. Жалкого и побитого.
Он видел, как люди обращались в пыль. И ветер сразу уносил их ввысь.

Часто его терзала мигрень, и в такие моменты он мечтал, чтобы висок жгли паяльником.
Ему казалось, такие ощущения  приглушат боли. Он представлял, как конец паяльника плавит кожу, кость, мышцу и инструмент проникает внутрь, в голову. Он словно в зеркале видел себя с паяльной лампой наполовину в черепе.

Я жестоко поплатился.
Жестоко.
Ты решил обойтись малыми жертвами для себя,
ты так правильно все рассчитал,
какой же ты гуманный,
иногда бываешь.
Черт бы всех нас побрал, какими МЫ бываем гуманными,
какими добрыми,
как мы готовы идти до конца,
как мы готовы лить в глаза и уши Боль.
Раскаленное масло.
Выжигающее на моей груди слово СМЕРТЬ.

Кику упал на колени.
Он был прямо там.
Воспаленное сознание переместило его в эпицентр.
К зданию торгово-выставочного зала.
Потом в порт.
Слезы текли по щекам его, но он не думал о них и не пытался справиться.
Только что боль сотен тысяч человек пронзила его сердце, заставив нутро содрогнуться в конвульсиях.
Дыхание сбилось. Он оперся одной рукой о поверхность земли, покрытой пылью,  второй прикрыл лицо и глухо зарыдал.
Большое спасибо.
Спасибо.
Большое.
Боль.
боль
боль
б_о_л_ь

Второй раз было не так страшно.
Просто раскаленное масло текло по его венам.
Просто жарило.
Просто колотило.
Просто рвало и швыряло.
Просто глаза застилала пелена слез и чувство ненависти.
Просто.
Он уже понял, что проиграл.
Но черт бы вас побрал.
Я вынудил вас бороться со мной крайними мерами.
Теми самыми, которые применяют на крайний случай, на тот самый крайний случай когда уже ничего не помогает.
Я ваша, как там у тебя говорят?... Заноза в заднице.
Значит, я все-таки превзошел себя.
Всех вас.
Значит, все-таки вы сознались в собственном бессилии, раз пошли на крайние меры.
Или ты тупо хотел продемонстрировать свою силу.

Свою мощь.
В качестве эксперимента.
Тебе нужна была площадка.
Ты умиляешь меня.
Той честью, что оказал.
АЖ ДВА РАЗ.
Единожды показалось мало.
ДЕМОНСТРАЦИЯ СИЛЫ
ИЛИ
СОБСТВЕННОГО БЕССИЛИЯ?
А?
Слабо тебе было по-другому?
Мне начинает льстить, что я так страшен и опасен, что меня надо было жечь.
т ы бесчеловечен, ублюдок.
Я буду страдать от последствий еще долгие годы.
Весь мир будет сочувствовать.
ВЕСЬ ГРЕБАНЫЙ МИР БУДЕТ СОЧУВСТВОВАТЬ ЖЕРТВАМ ЯДЕРНОЙ БОМБАРДИРОВКИ
ОНИ НЕ БЫЛИ ВИНОВАТЫ
НЕ БЫЛИ
Я БОМБИЛ ТВОИ ВОЕННЫЕ БАЗЫ
А ТЫ
А ТЫ
ТЫ А?
КОГО БОМБИЛ ТЫ
КОГО, Я СПРАШИВАЮ
ТЕБЯ СПРАШИВАЮ
СУЧИЙ ТЫ ПОТРОХ
КАК ГОВОРЯТ У ВАС ТАМ, НА ГНИЛОМ ЗАПАДЕ
Я и сейчас ощущаю запах болота.

Двести тысяч мирных жителей Хиросимы и сто тысяч мирных жителей Нагасаки уснули навсегда. Многие будут умирать. В страшных мучениях. И я особенно чутко буду прислушиваться именно к этой боли.
Я буду холить и лелеять ее, потому что эту рану нанес мне ты.

А мы стоим теперь с тобой друг напротив друга.
Я смотрю на тебя.
Ты на меня.
И твои глаза жгут мое нутро так же, как твои чертовы бомбы жгли мою землю.
Ты жёг мое тело.
Ты раскаленными щипцами выворачиваешь мою душу.
Капитуляция.
Хорошо, поговорим. О ней. О капитуляции. Правда, пока ты еще меня плохо знаешь. Партизаны будут воевать еще долго после подписания договора. Будут резать и грызть глотки всем попавшимся на пути врагам.
Давай обсудим условия о капитуляции.
Правда, я все равно не сдамся.

СМИ.

Десятки тысяч людей были сведены до уровня неодушевлённых предметов, разорваны на части, искалечены и превращены в отверженных. Они кричали и звали на помощь, но помочь им было некому. Они, смертельно обожжённые и раздавленные, находились в агонии. Не может быть никакого оправдания этой бойне. Те, кто был вынужден умереть смертью от атомной бомбы, самой унизительной смертью, не были даже оплаканы.
Что стало с теми, кто кое-как выжил в этом аду? Первый удар обернулся для них серьёзными физическими и психологическими ранами, принеся им муки, от которых они уже не могли избавиться до конца их жизней. Какова правда о такой жизни? Каким был тот ад, который они видели? Они — хибакуся, выжившие в Хиросиме и Нагасаки, те, кто может рассказать обо всём этом.
Если миллиарды людей в мире осознают истинную сущность бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, общественное мнение приобретёт такую моральную силу, которая будет достаточна, чтобы стереть ядерное оружие с лица земли.

Отредактировано Japan (2015-04-23 00:42:33)

+1

6

Первыми последствия увидели не американцы, если говорить не о местных. Первыми оказались русские.
Не то чтобы этот факт сильно коробил американца: пускай смотрит. Пускай наматывает на ус, пускай нервничает. Да, он не сомневался, что Ваня будет нервничать, даже несмотря на спокойную реакцию России и Сталина на раннее заявление касательно наличия у Соединенных Штатов оружия неведомой мощи. Тогда Фред злился, бесился, рвал волосы на голове секретарей, будучи молодым и временами крайне вспыльчивым; как так - его труды не заметили, не выдали реакцию. А потом понял, что надо выждать, набраться терпенья, а в нужный момент - просто сделать все красиво. Тогда будет и реакция, и советские нервы, и молчаливые вечера наедине с бухлом. Брагинский не был американцем, однако выучить друг друга они успели неплохо. История покажет, что Альфред понял русского куда глубже, а потому теперь ни минуты не сомневался, что доведет того до желаемой реакции. Жаль только, что не увидит его лица лично.
Второй раз не увидит. А сейчас ведь явно поживее будет, чем в самый первый. С первого раза ведь не доходит, да? Вот и до Японии тоже только со второго.
Но это все так, про между строк - само собой закралось в голову, пока перед глазами застыла картина растворяющегося ядерного гриба.

Время остановилось. Дыхание остановилось. Сердце перестало биться. Замерла жизнь. Замолчала сама природа. Просто наденьте очки и смотрите, вы ведь наверняка ждали повторения триумфа человеческого. Беспощадного, разрушительного, и такого неоднозначного в своей мотивации, оправданности и смысле. Последний был, не сомневайтесь. Американцы сформируют его после, кто-то найдет скрытый посыл, но оно ведь ничто в сравнении с открывшейся картиной, такой непродолжительной, но столь существенной. Смотрите.
   Джонс все же невольно расставляет руки в стороны, словно крылья, даже не понимая, что и зачем делает. Сигарета так и зажата между пальцами, глаза все также закрыты тёмными стеклами, отражающими сначала взрыв, вспышку, затем и  последовавшую волну, немного разволновавшую океан. Он словно открыт удару, словно открыт ветру, каплям воды, миру, добру, блестящим перспективам, победе, своему триумфу и просто готов отдаться в объятья в ответ на едва почувствовавшуюся "ударную" волну, потерявшую силу по мере отдаления от эпицентра. И вдохнул воздух полной грудью, неосознанно расплываясь в улыбке. Не официальный, не серьезный, не напуганный, не в ожидании, не на войне, не с врагом. Вы, верно, еще не понимаете, что этот второй взрыв значил для Америки. Что он чувствует, насколько это отлично от ощущений японца.
  Теперь блондин стоят так, расправив руки, неизменно и прямо, словно Энтони Старк из Голливуда будущего, до тех самых пор, пока образовавшийся гриб медленно не рассеялся, а руки опустились вместе с ним. Определённо, все это возбуждало. Абсолютно, полностью и до предела. Почти до дрожжи по всему телу.
  Осознание. Принятие. Повтор. Констатация. Неверие в сказочность, сон. Повтор. Возбуждение. Неповторимая, блаженная встревоженность.
  Еще минуту Джонс просто стоял, смотря туда. На это. Затем снова облокотился о бортик, вспомнив о сигарете. Неторопливо сделал последние три затяжки. Столь же неторопливо затушил все о тот же бортик, покосившись на Кику, о котором на несколько минут ранее совершенно позабыл. Словно того и нет, словно он уже больше не имеет никакого значения, роли, смысла. Речь больше не о нем, не о японском сопротивлении.
"О, Япония, прости, о тебе и в самом деле забыли. Но ты понимаешь, ты был выбран случайно. Просто потому, что не сдался со всеми и оказался таким упертым. В идеальное время, в идеальных условиях. Только из всего. Спасибо, что отлично сыграл свою роль. Теперь настало время для игры крупных фигур. О пешках помнить не обязательно".
Светловолосый, высокий, статный и обычно располагающий к себе иностранец повернулся всем корпусом и лицом к Хонде, став таким образом против солнца, а потому и оттеняясь, словно бы показывая что-то еще, сокрытое за традиционной американской улыбкой, приветливостью и глупостью.
"Прости, но не прости, Япония. Это новая эра. Моя эра. Я прагматик. А ты запомни это ощущение, в очередной раз уйдя в догматику", - Фред сделал несколько шагов на встречу к сидящему на коленях из-за одолевающей боли и всплывающих картин японцу и остановился, лицезря эту картину сверху. Поправил очки средним пальцем.
Они встретились взглядами. Большая часть слов оказалась лишней, потому целую минуту тишина оставалась все такой же нерушимой.
По-прежнему молча, американец наклонился, чтобы резко и властно, но словно бы он сожалеет и верит в собственную помощь, поднимает Кику на ноги, придерживая того за бок - чтобы мог стоять, вместе с ним разворачиваясь лицом к теперь покойному Нагасаки.
- Чтобы наступил мир, часто приходится так многим жертвовать. Понимаешь, Хонда? - голос Америки якобы полон сочувствия и беспокойства, но им обоим понятно, насколько это обманчивая формальность. На деле, если вслушаться чем-то, отличным от обычного слуха, можно было услышать, как Штаты что-то подавлял в себе, звуча непоколебимо, спокойно, прямо в мозг. Несмотря на свою очевидную неадекватность и боль, Кику точно прочувствует собственное бессилие. Опять. Снова. Ему не хватит дел и сил, чтобы возразить или попытаться противиться. Только слушать, принимать и молча ненавидеть, делая так, как это указывал приятный, но четовски красноречивый голос заморской высокой и распрекрасной страны. - Ты подпишешь все, что я скажу, и он наступит. Ты ведь понимаешь, что мелкие точки кончились, и мне придется зарядить по крупным. Ради завершения Второй Мировой Войны, разумеется, - он переместил руку на плечо японцу, скосив на того взгляд. Затем чуть склонил голову, чтобы губы оказались на уровне уха. - Ты уже сделал все, что было нужно мне. Так не хотелось бы еще раз поднимать своих деток в воздух. Я ведь не монстр, не чудовище, - и снова выпрямился, наконец снимая очки и подвешивая их за карман. - Спасибо за схватки, Япония. Как соперник, ты неплохо потрепал мне нервы, - отпустил Кику, более не заставляя его насильно стоять на ногах. Упадет ли тот, возьмётся ли за ботик, попробует ли стоять - Америку это не волновало ни капли. Его дело сделано, самое время связаться со своими.
- Подпишешь на моих условиях, и оно станет концом этой чертовой войны. Дальше я все сделаю сам.
"Теперь ты мой".

Мнение военных историков относительно этого вопроса неоднозначно. Некоторые утверждают, что такая необходимость была. Если бы США вступили в наземные бои, то японские вояки забрали бы с собой в могилу сотни тысяч американцев. Потомки самураев без боя не сдавались. Вспомним летчиков-смертников (камикадзе), которые, как гром с ясного неба, несли смерть американским кораблям. И в самом деле, после атомных ударов по Хиросиме и Нагасаки император Японии сразу же подписал акт о капитуляции.
© Shkolazhizni.ru


"Что же мы наделали..."

А затем один из пилотов того самого самолета со временем сойдет с ума и очень плохо кончит. Осознает. Начнет стыдиться. Не сможет пережить. Тогда, оказывается, это беспокоило умы некоторых американцев. Всего 70 лет понадобится для того, чтобы в других войнах вопрос "что же мы творим" перестал волновать в принципе.
И я сегодня та самая сила, что лежит в основе жизни как таковой, которая больше не будет разбираться: кто прав, а кто виноват. Просто потому, что имеет право. Я поубиваю вас всех, если вы еще раз меня разозлите. И пусть остальные дети, глядя на это, попробуют не простить свою мать, когда повзрослеют.
Но это все придет потом. А сейчас... сейчас началась новая эпиха.
[audio]http://pleer.com/tracks/12571238mFAG[/audio]

Другие историки возвращают нас к дате, ставшей для Америки символом трагедии и национального унижения, – 7 декабря 1941 года. В этот день японские воздушные и морские силы нанесли неожиданный сокрушительный удар по главной американской базе на острове Оаху в Тихом океане – Перл-Харбору. За несколько часов ада были уничтожены и повреждены десятки кораблей, 347 самолетов, погибли свыше двух тысяч моряков. Многие из ветеранов вооруженных сил США вспоминают, что, узнав о ядерном ударе по Хиросиме, у них поневоле вырвалось из уст: «Это им за Перл-Харбор!» Есть свидетельство, что Хиросима стала первой мишенью именно из-за того, что приписанные к ее порту корабли принесли самые ощутимые потери американцам, и из этого города было много камикадзе.
И все же большинство историков склоняются к мнению, что основным мотивом для президента Трумена было желание показать, кто в мире хозяин. В первую очередь – СССР. Уже через 12 дней после Хиросимы Трумен послал Сталину письмо с просьбой-требованием предоставить США один из Курильских островов для авиационной базы. Сталин не поддался на ядерный шантаж. Возможно, этот день и следует считать началом холодной войны? На следующий день после бомбардировки Хиросимы Сталин поручил Берии возглавить проект по созданию атомной бомбы.
© Shkolazhizni.ru

0


Вы здесь » Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations » Дела лет ушедших » Surrender or abase complete destruction (с)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC