Dark Hetalia

Объявление

Hellcome на ролевую DH: The dead nations.
Мы не_каноничная Хеталия. Мотивы ролевой: военные действия, кризисы, весь спектр 16+, политота, заговоры, противостояние, АНГСТ, Dark!AU..

Игра рассчитана на продвинутую аудиторию, интересующуюся происходящим на современной мировой арене Нашистам и пацриотам вход СТРОГО на три буквы. Элита тематического мрачного мира. Масонство. Мизантропия и усталость в каждой капле. Будущего нет, а мы и рады.
Соединенные Штаты Америки
Масон. Миром правит. Отвечает за все и всех на свете, за всеми следит, сила его безгранична, ибо он офигителен. Бывает в сети часто, делает всем падлу. С предложениями обращаться к нему на рассмотрение.



The United Nations
Анонимус. Великий и почти что всемогущий, типа золоторукий раб-исполнитель и шептун, но по-факту вообще ничего в этом мире не значит.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dark Hetalia » Вне официальной истории » Не нарушай тишины, собаки сходят с ума


Не нарушай тишины, собаки сходят с ума

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Участники: США, Россия;
Время: 1 февраля (День Свободы в США), 2045;
Место: Кремль, Красная площадь, Москва;

http://sf.uploads.ru/TIFfN.jpg
....великий Рим пал, взят Константинополь -
Кто правил бал теперь прах и пыль.
А как пылает Кремль мы ещё увидим,
Нашим небом будет пепел и густой дым

АТМОСФЕРА КОПОТИ

Как у дверей злые клоуны
разрисованные головы.
Смотрят в окна, в бубны бьют,
не выходи, они убьют.
Вырвут сердце, стащат душу,
смешные пальцы перепачкают кровью
и пойдут смеяться, колесом крутиться,
губы бурганам кровью мазать.

http://sf.uploads.ru/FPhe2.jpg

+2

2

Остаться в живых
Отчаянный псих
Ни свой, ни чужой
Последний герой


Гори, гори ясно, чтобы не погасло! Гори, гори ясно, словно масло подливают, душу врагу изжигают, сердце зимнее весною запахом пускай пылает! Гори, гори ясно, чтобы не погасло, чтобы был огонь твой виден по оба берега, гори! Гори, гори ясно, чтобы не погасла, чтобы не досталась, чтобы не досталась ты никому.
  Мы, наверное, и в самом деле братья, ты знаешь, Россия? Ты, суровый медведь, и я, хищный орел, в итоге оказались близкими родственниками. Не по крови, не по границе Аляски, мы же не обычные люди, понимаешь?
  У нас у обоих горело сердце. Горели столицы. В 1812, в 1814. Коптились бревна, смолились камни, ломались перегородки. Остатки его, сожженные и опустошенные, выносились врагами. С которыми, кстати, у нас были одинаково странные отношения. Давай, скажи мне, что мы после этого не родственники, скажи это после того, как я напомню, что сожжение и твоего, и моего сердца стало точкой в тех войнах - сама природа, твоя и моя, стала на нашу защиту и вытурила иродов, грязных европейцев, месте со своими амбициями домой, в свой маленький крысятник. Мы же, кстати, с самого начала были больше этих крыс, понимаешь? И тогда, ты тоже должен понимать, начался пик нашего развития. И твоего, и моего. Так, говоришь, мы все равно не браться?... Что же, наверное стимуляторы, которыми пичкаю себя я, имеют свои побочные эффекты, но разве ты не согласен со мной с тем, что природа хотела того, чтобы наши сердца сожгли? Она допустила это, выжидала и подбирала подходящее время, чтобы жестоко искалечить, а затем сжалиться, сыграв партию спасительницы. Сука. Прочем, мы же любим природу, да? Да и ты, знаешь, восстановил свое сердце - ты ведь переносил его в Питер, да, пока старое не окрепнет с мощью, которой не будет никогда и нигде у тебя более, в твоем обновленном союзными республиками теле, с новым наполнением головы, как бы стирая все. Мылом и порошком, три-три, да смотри кожу не сотри. Будет "гореть".
   Правда мне, знаешь, в этом немного не повезло - стоило появиться месту, носящему имя моего Отца, на свет, как старый придаток стал ненужным и у меня появилось одно, единственный раз задетое и в этот единственный раз же уничтоженное, сердце. Не функционирующее. И ведь живем же дальше, да, и жили, и Гражданская у нас была как-то по-своему похожа... Свободные и рабы, крестьяне и буржуи. Плевок. Смачный такой, знаешь, от души. Общий. Ну ничего, вытерли руки и пошли дальше, в разные стороны, ведь ты же не веришь мне, что мы братья. И то движение оказалось круговым, по одной единственной дороге, с неизбежным столкновением... хотя, вот в это ты как раз способен поверить.
   К чему это я?
   Ах да, точно.
   Москва, Москва...
   Пизд*ц твоей Москве, Россия.
   Ладно?

   Может оно и понятно, что должно было случиться так. В конце-то концов, патриотизм, как и страх в качестве метода влияния, не бесконечен, весьма себе исчерпаем ресурс. И даже твой, как и весь ты, параноидально и судорожно оживающий в моменты особенного напряжения патриотизм оказался таковым. Не бесконечным. Исчерпаемым. Но не только в нем ведь дело, правда?
   Знаешь, когда ты добрался до Аляски - это было страшно. Серьезно, сейчас я могу это признать. Мы, американцы, не на шутку перепугались тогда, и даже были деморализованы. Для меня, конечно, самым важным было то, что там хранится ядерной оружие - направленное против тебя, кстати, - но помимо этого, в отличие от тебя, по поим землям чужие ступали лишь однажды. И просрали. Но это мы уже ранее выяснили. Так вот, тут такое дело было, что короче я почти пересрался. И это как бы помогло мне вспомнить, о, черт возьми, да я же сам еб*утый! В смысле патриотизм  у меня такой же, как у тебя - неординарный: американцы ненавидят и обожают свою страну одновременно, и черт знает, что и когда решит ударить им в голову. Одно дело патриотизм, когда твои дети умирают в какой-то отсталой Азии или Африке, а совсем другое, когда это происходит на коррумпированной, но такой родной земле.
  В общем, Аляску я вернул, ну ты помнишь. До тех пор везло тебе, а у меня как в том Ираке все шло если не через жопу, то точно где-то в ее районе, ну, а потом решительный перелом. Как у тебя до 43-ого. Я подвинулся, мне было не жалко. Ты прошел дальше, упал, в ту самую жопу, а теперь засел тотально глубоко, словно тебя туда зэки затолкали, когда "ниггера" в наказание трахали. Ну да ладно, мистер, не обессудьте за мой нрав - я ныне такой наверное примитивный, что 1\300 американцев сидят, 25\90 бедные, 54% не белые, живые и своенравные (хотя тут  я могу сказать своеобразное "спасибо" - до восьмой мобилизации моя армия была такой цветной, такой цветной, но теперь, к моменту окончания войны, я кажется снова стану белым парнем, ведь белым досталось не так, а цветные, кажется, кончились или типа того). Ты уж не обращай внимания, лучше вон свои крохи пересчитай по остатку, как бы не подохли, мрази. Так, гляди, и рожать будет некому. Женщины же теперь типа тотально воюют. Типа тотально тебя еще на этапе Европы подбили, как же без них? Мои правда, знаешь, охуенные, практика служб давняя. А твои... неподготовленные, бесполезные, я бы сказал. Только желание рожать да растить детей в мире их и носит, память коромысла на плечах  да доения видимо дает свои плоды-силушки. Вторая причина твоего говна.
   Дальше. Точнее нет, вспоминаем дальше, но это уже было раньше, так что думай в оба направления сразу. Печально, что ООН рухнула, да? Я ведь так любил этот проект, так долго его разрабатывал. Думаю, он действительно был мне нужен, а какое-то время даже важен. И все равно, круто я тогда на Генке сказал, что адьес, я выхожу, уроды, потому что ты, Россия, нарушаешь международное право, аннексируешь пост-советские земли, нарушаешь экономические договоренности, и на Востоке та же фигня, и вообще миру нужно бороться с терроризмом, а он нихера не делает. Я сказал, что сам и своими методами смогу - потому что только они работают. Чертовски прав оказался, ты посмотри. Посмотри, насколько прав, после того, как после тяжелых сомнений и под эгидой бремени союзников по НАТО и борьбы с терроризмом, которым тебя назвал, ввязался в эту войну. Хотя суть конечно же была не в этом, и оно вовсе неизбежно, потому что такие как мы обязаны были сталкиваться... Ты главное посмотри, насколько классно работают мои методы. Без ООН, без ОБСЕ, без кого бы то ни было.
   Эта война же не шла как обычная, но да ты ведь и сам наверняка заметил. Эта война большую часть своего времени была такой подпольной, знаешь, необычной. Война спецслужб, война необъявленными средствами. Поджарить тебя два лета подряд как в 2010-м, отравить Волгу,  спонсировать внутренние волнения, усилить санкции; очередное разрушительное торнадо на Восточном побережье, пожары в Техасе. Мир тоже давал свое: скачкообразные цены на ресурсы, общая милитаризованнось, все посходили с ума, правда когда Европа доигралась провокациями и ты все же напал, я быстро вспомнил говно прошлых лет и, наступая себе на горло и пальцы одновременно, обломал хребет китайцу - чтобы не поставлял тебе помощь, будучи в дерьме. За ним потянулся индус, что происходило и продолжает происходить на Ближнем Востоке я вообще давно перестал понимать...
    Но суть в том, что это и привело к тому, что сейчас я здесь. И ты здесь. О моем раздвоении личности, о технологиях, а факторах три, четыре, пять, вышел зайчик погулять, я еще успею рассказать позже. Теперь же закрой глаза и смотри.

   Мой ботинок, подстроенный под экзоскелет, ступает твердо. Слишком твердо для того, сколько должно было остаться сил. Слишком твердо для такой погоды. Ведь тебя и она нае*бала, да? -5 ведь совсем немного, кругом снег, грязный и подтаивший, замерзшие лужи, такие же грязные, местами немного подтаивщие от той химии и огня, что так долго висели в воздухе. Даже здесь. Особенно сейчас. 1812, как 1943, учили тебя другому, да?
   Я ненадолго останавливаюсь и осматриваю то, что осталось от этого места.
"Это не то, о чем я мечтал", - говорит мне та часть меня, что еще помнит яркие мазки краски из прошлого. Она хочет заставить меня чувствовать, остановиться, и поэтому я неподконтрольно делаю это. Впрочем, на сем сторона замолкает, уступая место тому, с чем я борюсь с первого дня своей Свободы. С ее темной стороной, тем, к чему ведет свобода. С ее тыльной стороной.
   Небольшой отряд, состоящий из мужчин и женщин в одинаковом количестве, по большей части белый, экипированный в свои экзоскелеты,  потому обвешанный большим количеством оружия и прочих примочек, уверенно ступает на землю.
    Красная Площадь, почему ты не радуешься? Ты ведь, как и твоя страна, мазохистка. Тебя ведь больше всего на свете оберегали, эвакуировали, пытались покорить, а ты все делала вид,  что тебе не нравится. А в итоге я тебя трахнул. Бомбами, голодом, химией. Ты хотела что-то радиоактивное? Прости, крошка, не в этот раз. Мы с твоим папочкой негласно решили, что этого не случится. Твой папочка, по крайней мере,  решил именно так. Предсмертный посыл альтруиста. А ну и ладно.
    Стены не устояли в первозданном виде, хотя, стоит признать, в целом все же  целые. Часикам со звездой повезло меньше. А церкви, соборы, или как там твои спасы называются, и в самом деле устояли. Я даже слышал, что священнослужители и несколько прихожан, на смотря ни на что, отказались покидать это место, выбрав его в качестве "убежища Господа, где суждено умереть их телу от рук сил бесноватых". Ну, что я могу сказать... Дебилы.
- Лейтенант, выжившее ополчение составило всего пять человек. Воля к сражению отсутствуют. Повреждения в следствии химической бом...
- Избавиться.
   Собрался удаляться, но нет. Я не все спросил.
- Стоять. Группа получила стимуляторы и antiGUY-73S?
- Так точно.
- Выполнить зачистку. Решение возникающих вопросов оставляю на твое усмотрение. Возникновение иных ситуаций - докладывай. Приступайте.
   Кивок. Команда во главе с Дональдом откланялись выполнять приказ, в то время как я остался на месте. У меня тоже есть сво миссия. Я уже вижу ее. Вон она, стоит.
"Это не то, о чем я мечтал", - отзывается моим голосом в сознании, но это не тот я, что я сейчас,  а потому я равнодушно затыкаю этот порыв и продолжаю движение. Смешной гуманизм, всегда он приводит к дерьму. А ты научил меня вырезать его, отключать все лишнее, отсекать мешающее и в  итоге получился я. от он я, встречайте! Ну, как говорится, получите результат и распишитесь. Я давно говорил, что не надо меня злить. Росия - щедрая душа. Пока, в общем, и тебе адьес.
  Мой шаг неторопливый, уверенный, шаг победителя. И совершенно не важно, что при этом я чертовски устал, ВТК стал моей экономикой, черт знает что происходит в экономике как таковой, политике, внутри моей нации. Не важно, что мне эта война обошлась дорого, слишком, и бессмысленно,  потери огромны. Ведь ты пострадал больше. Меня все еще держит экзоскелет, я все еще не потерян, хотя и разобран на запчасти. А вот ты еще стоишь. С трудом. Ты уже доходяга. На тебя дунешь - и ты упадешь, у тебя больше нет никакой поддержки. Даже земля, на которой ты стоишь, теперь против тебя. Не опора. Тебя больше нет. Самое классное - что ты это понимаешь.

   Серое небо. Грузное, суровое, тяжелое. Это больше похоже на смог, чем на тучи. И туман, невесомый, но чувствуется обонянием. Копоть, чувствуешь? Все замерло. Все стало серым. Жизнь выкачана. Стены, черепицы - меркнет все.
   Я четко вижу тебя, в моей голове ничего, кроме конечной цели. Ни рыба ни мясо, ты больше не нужен.
   Делаю несколько шагов, от которых трещит земля - я нелегкий, мой скелет тоже, а лед ведь тонкий, снежок его не спасет. Эффектно, да? И ничего другого, кроме этого треска, моих шагов и тихого ветра, иногда проносящегося между щелей, нет.  Наступаю на какую-то херню, проходя мимо церкви у ворот Красной Площади. Ах, кажется была была чья-то карманная икона, до того, как эта херня произошла с Москвой...Как же печально, как же мне насрать. Я пользуюсь этим, чтобы остановиться, но совершенно игнорирую сию вещицу, - ведь твой Бог мертв, - и сплевываю кровь на неудачный закос зимы. Я же говорил, что и со мной не все в порядке. Это было непросто: добраться сюда.

  Дальше все происходит на автомате, та часть меня берет все  свои руки, выставляя вторую за дверь.
  Помню, что подошел.
  Помню, что пока шел оторвал к чертовой матери часть экзоскелета, отвечающего за руки. И очки нах*й.
  Помню, что как подошел, ударил тебя в челюсть.
  Повалил, уселся сверху.
  Дуло куда-то чуть выше глаз, но все это так размыто и на автомате, что я четко помню только хруст твоей челюсти. Немного забылся и хотел выстрелить, уже и не понимая ничего.

  Однако меня отвлек Дональд. К твоему несчастью, ведь тебе придется еще потерпеть. Активирую на гарнитуру.
- Лейтенант Джонс, в подземном убежище найдено около 56 человек. 4 ребенка, остальные женщины, старики и несколько взрослых.
- У детей есть признаки поражения? - я смотрю тебе в глаза, но не стремлюсь там увидеть ничего. Мой взгляд также не выражает ровным счетом ничего. Ты знаешь, что такое механизация, да?
- Так точно.
- Избавиться. От всех.
  Ничего личного, ничего гуманного, это простой рационализм. Ты всегда с ним дружил весьма своеобразно, но тут все кайне просто: больные и пострадавшие не смогут выжить в мире будущего, это пустые и ненужные траты денег, которых мне и без того придется потратить на восстановление, а их нет. Может быть даже твоих земель. А может и нет. В любом случае, они все равно умрут. Лучше так.
  Тем не менее, это немного вернуло того меня сюда. Того, что умеет не только травить и убивать, давить и доминировать, но и немного помнит про формальности.

   Так не хочется с тебя вставать, это же так тонко, но я уже сказал, что тот я заставил меня вспомнить, что мы не все закончили. Я поднимаюсь и, не спрашивая, поднимаю и тебя. Сам ты может и встал бы, наверняка не с первого раза, но это долго. И я не хочу, чтобы ты сам. А если я чего-то хочу, то это вердикт, друг мой.
  Все молча.
"Это не то, о чем я мечтал", - проносится в сознании снова, но в ответ тому себе я лишь усмехнулся.
  Давай, осмотрись, Вань. Тебе нравится то, что ты видишь? Признайся, это ведь прекрасно. В упадке есть своя загадочная и неповторимая красота. И, вспомни, ты ведь всегда хотел быть как Рим. Называл Москву Третьим Римом. Ну так что же, возрадуйся: именно сейчас схожесть их пиковая, как никогда. Схожесть с настоящим Римом. Когда тот пал.

Это моя сказка.

"Это не то о чем я  мечтал".

Hе по себе
От этой тихой и чужой зимы
С которой я на ты
Hам не стерпеть друг друга
И до войны
Мне не добраться никогда
Моя безумная звезда
Ведет меня по кругу

+1

3

Запах елок.
Моя земля, кажется, она выжжена насквозь. По ее капиллярам, тонким ниточкам корней срубленных деревьев, ползет яд на несколько метров отвесно вниз. Она пропитана копотью, кровью и ядерными отходами. Кислая, гнилая земля. Прости, не уберег я тебя, и теперь на тебе ничего не растет. По моим рукам капает такая же грязная кровь, я пачкаю окоченевшие пальцы мертвой женщины. Хрустнет ли ее рука, если приложить небольшое усилие? Ведь покойникам все пустое, им безразлично. Небо расщедрилось, выплевывая на нас язвы мокрого снега. Эх, такая зима никуда не годится. Но вы слышите запах свежесрубленных елок?..
Чистая дорога в иной мир. Покойнику обычно устраивают такую дорогу. Это все старые традиции, все они…
Я думаю, что так и пахнет смерть. Церковными свечами и лесными елками. Такими грустными запахами.

Мне трудно с чего-то начать. Тяжело подбирать слова. Устал. Я устал. Уста-а-ал я… так устал. Мне так хочется спать под длинным-длинным картофельным ветром терпкого летнего поля…

Такою представляется Родина. Тепло.
Сердце мирно стучит. Тук-тук. Тук-тук. Радость возвращения домой. Поле мягко переходит в лесок, вот-вот уже покажутся хвойные ветки сосен. А дальше, дальше заря, эх, румяная заря…

Я помню каждый провал, совершенный мною. Каждый неверный шаг. Немного стыдно неудач, но так хочется избежать насмешек. Но стыдно, братцы, очень стыдно! А я ведь всегда был искренним, считал, что нельзя бояться, когда стыдно. Но есть такие вещи, за которые не стыдно перед Богом, но безумно стыдно перед своими людьми. Или же, наоборот, когда Бога невообразимо стыдно, а перед людьми, своими гражданами, даже радостно, даже приятно. Но умерли все они, умерли граждане страны, которой снова не будет. Я не могу остаться с ними один на один, потому что их нет, меня нет и вообще ничего в этом мире нет.

Я давно перестал считать убитых, их гробы, обитые дешевой бахромою. Но я помню каждого. Память, эх, горемычная моя старушка память! Всегда ты подводила меня, удивительная ты все же женщина. Твои шаги идут за мной, я слышу их за своей спиной. Я вижу твои кровавые следы на заплывшем снегу. Твои седые волосы покрывает пепел. И всякий раз в такие моменты я замираю. Не движусь, не могу двинуться какое-то время, а потом снова иду вперед. Но теперь будет по-другому, да? Мне придется оставить тебя, память. Нет, ты брось плакать, брось. Ведь я ничего не могу сделать для тебя и никуда не могу пожаловаться. Нет таких инстанций, куда бы мертвые могли пожаловаться.

Москва. Этот город слишком тесен и невообразимо пуст теперь. Кругом только пустые глаза людей, только в них и можно поместиться. Только в них и уютно. Такие усталые, но как никогда глубокие. Небо такое красивое в этих мутных разводах, в их глазах. Я любил Москву. Ее дворы, ее спальные районы. Помню, что СМИ много статей нашинковали о моей Москве: о бедноте и головокружительном богатстве, о престижном лоске города возможностей, о бетонных джунглях и бизнесменах, поющих оды своим капиталам в оффшорных зонах. Но я говорю не о них, обитающих в растущем тогда, и разрушенном сейчас, сити Москвы.
Я говорю о спальных районах. Я думаю даже не о людях когда-то там живших. А о домах, возведенных более полувека назад в великой стране, имя которой Советский Союз. Об этих серых панельных строениях плановой экономики. Домах, построенных гражданами страны, которой нет. В стране, которой нет. Тогда заботились о демографических проблемах, растущая рождаемость, сами понимаете, в СССР - люди должны помещаться. Не достигать счастья, не любить, не дружить, и даже не жить – а помещаться.

Спустя годы Москва разрасталась, отбирала у людей в поезде станцию за станцией, проглатывала целиком на своих подступах. Это сейчас она разрушена, это сейчас у нее до тошноты неприглядный вид. А тогда…

… Тогда, несколько лет назад Москва проглатывала тебя целиком ранним утром, когда ты сонный в поезде, неожиданно теряешь бдительность. Крошечное Подмосковье внезапно исчезает, чтобы ты в ногу со временем бежал без оглядки, скорее, быстрее по своим делам…

А пока ты едешь. Ты в поезде. Ты любуешься величественными урбанистическими пейзажами, заводами и старыми складами, кирпичными стенами, снова и снова, снова и снова, за окном... Пустота, вязкая пустота, куда-то люди ушли. Утро ведь. Спят они. А, может быть, их нет даже дома. Но заводы работают, в многоэтажных офисах болезненным желтым цветом горят прыщи энергосберегающих лампочек. Но люди куда-то ушли. И так будет всегда. Эти спальные районы навсегда останутся такими. Пустыми и одновременно кипящими жизнью как будто сами собой. Больные, но все еще живые, быть может, им вот-вот принесут настойку на травах. Такая настойка от всех болезней, раньше в это верили. Москва выздоровеет, снова вернутся люди, заработает вечный механизм. Люди заполнят болезненную желтизну Москвы собой. И ничего не будут помнить, как будто так и должно быть… Я любил тебя, милая Москва, бедная замученная мною Москва.

Сжимаю побелевшими, неживыми пальцами что-то липкое и теплое в своей руке. Тук-тук. Тук-тук. Свинцовая усталость грузно ложится на мои опущенные плечи в этот самый момент. Тук-тук. Тук-тук. Хрипло вздыхаю, но то был довольно неосторожный жест с моей стороны, потому что я вдруг судорожно кашляю, многовековая усталость находит брешь в этом и давит на меня с новой силой. Я провожу рукой по впавшей грудной клетке, и снова пачкаю пальцы темной кровью, которые успел вытереть о штанину. Все это ерунда. Я не замечаю. А вы?..

Тук-тук. Мое сердце выскальзывает из моих рук, потому что я разжимаю пальцы. Надоело его держать и пялиться, как истукан на ненужный более мне орган. Раздавливаю его армейским ботинком, но признаться это далось мне с трудом. И меня передергивает, пробивает дрожь и бросает в холодный пот. Не могу двинуться. Я весь не движусь. Мой взгляд мимолетно замирает на расплывающейся луже, где отражается мое лицо пепельно-серого оттенка. Оно с фиолетовыми и желтыми потеками, потому что лужа отравлена кислотой. Быть может, отравлен и я. И чего это я все пялюсь на эту дурацкую лужу?

Вдруг оживаю, копошусь чего-то, непонятно зачем-то, неожиданно обращаю внимание на свою военную форму, застегиваю китель. Вот теперь славно. Теперь хорошо…   

И все же пора бы мне в этом месте рассказа перейти к тому, о чем я и хотел рассказать. Когда все началось? Кто прав и кто виноват? Почему в один момент люди начали убивать других людей, с какой стати заморские армейские сапоги топчут некогда мои земли. Мне всегда было любопытно, почему на одном конце света люди обливали себя водой и снимали про это видео, а на другом – вынуждены ползать по-пластунски, уставшие и замученные, под свисты стального дождя.

С тех самых пор, когда мой старый дом Советский Союз развалился, у меня не было ясной идеологии. А поиск национальной идеи, это, знаете, у нас в стране такая старинная забава. Чисто русская. Только моя. Поэтому спустя какое-то время мне захотелось разломать бетонные стены международного права, не смотря ни на что, вопреки всем и всему… Так сказать, фантасмагорический вызов против всех, с глаз долой из сердца вон, одним словом – нахуй.

Мои политики и журналисты (да и не только мои) впоследствии объясняли это коррупцией и страхом ее разоблачения, цепкими пальцами власти, судорожно хватающейся за свои троны и золотые унитазы, сплочением нации против загнивающего Запада, война все грехи смоет кровью и т.д… Да, да, сто раз да, но все это пустяки. Я всегда с этим жил, всегда справлялся и терпел на авось.

Меня радовало другое. Радовала возможность борьбы с системой, заплевывая правила навязанные Западом в 90-е годы прошлого столетия. И ничего мне было не писано, э-ге-гееей, катитесь к чертям вы все: ООН и прочие организации, серые кардиналы, международные договора и даже обязательства, которые когда-то я сам, сознательно на себя брал. Я всегда их выполнял. И ровно век назад в августе, и ленд-лиз, и черт знает что. А теперь, то есть тогда, я счел, что моя тайга – мои правила. Поэтому – катись оно все колесом нахуй, долой. Долой ваш зараженный логикой мир! Все в топку, на помойку. Пускай веселится всласть моя проснувшаяся экзистенция!

«Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливою физиономией, упрет руки в боки и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!»

Чем вреднее для себя, тем вкуснее сама суть, бытие этого самого вызова, воли. Понимаете? Жить, организовывая действия только лишь по своей, может быть, совершенно придурошной, по вашему рациональному мнению, прихоти. Но ведь, черт возьми, своей! Моя экзистенция так приятно холодит кровь, будоражит мой двинувшийся рассудок. Вопреки всему. Не смотря ни на что.

«Свое собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия, — вот это-то все и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту».

Я в курсе, что спятил. Но лечиться от этого… помилуйте? Ваши эти правильные методы, вдумчивые действия… мне обидно за них, мне тошно становиться частью такого мира. И здоровье презираю. Отторгаю, как инородное тело в организме - здоровую экономику и честные выборы, не коррумпированную власть и союзников, мои маленькие внешнеполитические достижения, ведь все это значит смириться, это значит - тебя сломили, Ваня. Я улыбнусь в глаза теплой смерти миролюбивой улыбкою. Вот как вы думаете, вашему миру ко всем чертям провалиться или мне чайку напоследок выпить? И я говорю… нет, я кричу, громко кричу вам в лицо, мир провались, провались мир, только единственно за тем, чтобы чаю я испил!

… А помните Крым? По меркам страны совсем недавнее событие, и пущай теперь даже Калининградскую область я не могу назвать своей. Ради чего, зачем, почему?!! Я же так многое потерял тогда - место в мире, путинскую стабильность, доверие, сестру, союзников, деньги, в конце концов. Те шаги привели меня к тому, что есть сейчас, я сам довел себя до того, что слышу хруст снега под американскими ботинками у себя за спиной прямо в этот момент. Прислушайтесь! Слушайте! Я глупый был после лихих 90-х, верил в свой шанс на третью жизнь… но все-таки эта грандиозность своеволия! Фантасмагория. Не понимаете меня сейчас, да?

Ах да, есть еще одно «почему». Мое ядерное оружие… я не нажал кнопку? Может быть, потому что этого от меня ждали или потому что во мне разыгралась альтруистическая язва. Или я, наверно, просто устал. Или страна в говно превратилась, а говну делать нечего.

Какая же все же погода премерзкая. Отмечаю данный факт, скользя взглядом по сбитым кремлевским стенам, с трудом задираю голову и глубоко вдыхаю тягучий воздух. Если эту субстанцию, намешенную вприкуску с кислородом, можно таковой назвать. А я… а я, да, здесь, на красной площади где-то неподалеку от стен. По левую руку от храма Христа Спасителя. Под ногами снег и лужи как топь, как болото, но кое-где еще даже можно споткнуться о брусчатку.

И вот я, наконец, поворачиваюсь. Как-то скрипуче и не твердо, снова издавая хриплый хронический кашель. Наверное, Джонсу было бы любо-дорого посмотреть на это, за что я бы его не винил, ибо зрелище то было действительно благоприятным. Не для меня, правда. Он остановился на мгновение, оставляя меня еще на какое-то время наедине со своими мыслями. Возможно, что в последний раз. Снова моя рука бродит по кителю, как будто чужая, я на нее и не смотрю, а наблюдаю за американцем. Хмурый он стал, не таким раньше был. Век бы не видеть его физиономию.

Каким-то до крайности уставшим жестом получается сорвать цепочку с распятием с шеи. И только тогда кашель прекращает меня доставать. Уши горят. Кто-то меня бранит.

Мгновение. Успеваю подумать о чем-то отстраненном, о какой-то сентиментальной ерунде, поэтому даже говорить о ней не буду. Скорее всего, у меня не имеется в достатке сил сопротивляться удару, гравитации, поэтому я валюсь с ног на мокрый снег, кажется, пару водянистых горстей я успел зачерпнуть себе за шиворот. Удар выбивает меня из колеи на какое-то время, тупо смотрю на его лицо, хлопая глазами как дебил. Потом запоздало понимаю, что это больно, но еще через мгновение осознаю, что мне как бы все равно.

Я где-то обронил жажду к жизни. Когда падал, видимо? Но пытаться искать не стал. Сдавленно вздыхаю, удерживая кашель на подступах к горлу. Пульсирующая боль в висках все же заставляет меня еле уловимо поморщиться. А Фред не изменился. Такой же дурак. Только хмурый он стал, думает, небось, что мне есть до него теперь какое-то дело. Знаешь, Федь, мы в этой войне теперь навсегда останемся, ты живой, а я мертвый, но одинаково поблекшие и побитые в абсолюте. Тебе на душе зябко, я вижу. Тяжело тащить крест, да? Свой я расколол на дрова, чтобы согреться в последний раз. Может, мы и взаправду были похожи. Только у тебя гамбургер, а у меня котлета, в ней, понимаешь, батон с луком в единую массу раздавлены.

Мне казалось, что ты не решишься в меня выстрелить сейчас, что впоследствии и было доказано, но я еще этого наверняка не знаю, и ты тоже. Поэтому смотрю как бы сквозь тебя, мыслями ловя надуманные разноцветные круги, которые как нефтяные пятна в океане расползаются, тянутся, уничтожают… А хмуриться бы тебе перестать, Федь. Что-то внутри меня вздрагивает, потому что мне чудится, что я уже слышу выстрелы, о которых ты говоришь. Но это мерзкое ощущение также резко отступает, когда ты поднимаешь меня на ноги. В целом, мне было безразлично сам я встану или нет, хотя я знаю, что тебе данный факт важен. Зачем-то, почему-то упиваешься этим, наверное. Даже такими мелочами? Дурень ты, Федь. Хотя я и сам хорош. Последние силы в кулак, дабы удержать тело в вертикальном положении, расправляю плечи, подтягиваясь незримо. Говоря проще – показываю свое относительное здравие. Любим мы с тобой показуху эту.

Елки, елки, елки… А я все молчу, молчу, мне теперь нечего сказать, не на кого оглядываться. Я сжег мосты, у меня больше нет привязанностей, ничего нет. И креста тоже нет. Поэтому я открыто и прямо смотрю на тебя, даже с каким-то любопытством.

Так что же, позволишь мне, Российской Федерации, самому руководить… своим расстрелом?

..Плачь, мы уходим отсюда, плачь,
Небеса, в ледяной круговерти,
Только ветер Сияния, плачь,
Ничего нет прекраснее смерти!

Отредактировано Russian Federation (2018-07-08 15:06:47)

+2

4

Два петуха, взращенные для петушиных боев. А они знаешь, чем отличаются от собачьих, от европейских? А тем, мой дорогой друг, что петухи дерутся насмерть. А еще тем, что петух, натренированный на бой, никогда больше не сможет жить среди других птиц. Потому его в итоге усыпляют, если какая-то правозащитная организация нашла бедолагу до того момента, как его прикончил другой петух. А ты ведь понимаешь, что этим я как бы намекаю, что мы с тобой - такие же петухи, да? Хохлимся, петушимся, кукарекаем, перед самками понтуемся, хотя и перед самцами тоже, перед друг-другом. И не то чтобы это нам действительно нравилось, - пускай и не без этого,- просто так нас выходила природа, а мир всегда сначала подталкивал нас к тому, чтобы мы разошлись по углам, а потом и к тому, чтобы принялись клевать друг-друга, лупить ногами, хлопать крыльями. Отрезали гребешки - чтобы случайно не сгинул во время боя, подрезали перепонки - чтобы было больше зрелища, меньше лишней крови, и на ринг! Мы, спасибо иронии судьбы, оказались главными. Сильнейшими. А еще глупейшими и.... единственными, кто участвует в петушиных боях. Остальным вполне хватает боев собачьих.
    Что еще интересно...

Мое положение выражалось одним словом: конец!
Да, погиб в пропасти, казавшейся неизмеримой! (c)Жуль Верн

   Так то это, что тебе можно позавидовать. Ты сдохнешь сейчас. Не прямо, но ты понял мысль, мол почти сейчас, да? Ай, забей. Ты же всегда кичился тем, что у вас страна православная, верующая, ага? Ну, я тоже тем же кичился, только моя вера православной никогда не была. Но Бог один, и Библия у нас общая, и Иисус, в общем-то, тоже один и тот же. И нет, не отгораживайся, давай сделаем вид, что мы и вправду верили, ну был же когда-то период, а, ну так вот давай считать, давай его и учитывать, что он есть всегда. Так вот, Вань, ты помнишь, там говорилось (я как вегда буду не слово в слово, ну знаешь же эту мою черту, она всегда очень не нравилась твоим дипломатам - перекраивать первоисточник), на этот раз я буду максимально объективен и передам точный смысл, честно: "И настанет день, когда даже живые будут завидовать мертвым". 

Там, где боль, я нахожусь, но ещё живой,
Там, где боль, я остаюсь самим собой,
Там, где боль, скоро нагрянет последний бой,
Либо выживание, либо в землю с головой

Умирать - это быстро, я уверен. А ты итак давно мертв, ты и не заметишь. А тем, кто не ты, придется выживать на всей той заразе, что осталась после тебя... разыгранная нами обоими, ведь петухи, знаешь, во время боя могут подчистую снести все, что находится на ринге, загрязнить перьями, испортить и исцарапать. Давай думать, что тебе будет лучше, а я тебе помогаю, да? Дебильная мысль. Мне она не нравится. Потому что ты, сука, заебал немного так, знаешь. Тебя слишком много. И даже когда ты сдохнешь, то тебя все равно будет слишком мого. Тебя и того, что от тебя осталось. А мне придется жить дальше. Как-то. И радоваться, что, сука, избранная и любимая Богом нация, т.е. я, американец, победила. А иначе никак, друг мой, иначе никак.
Будет в этом смысл, наверное И, ослабленный, мир конечно же не продолжит войну,походя уже по моим позвонкам. Наверное. И без тебя будет лучше. Наверное. А я не могу сомневаться, у меня нет сомнений. У меня сейчас, признаться, внутри вообще ничего нет. Черное и белое сравнялось, пелена. И глупые понты по мелочам. Все, как мы любим. Выжали соки, истощили мякиш, прожевали, выплюнули, чей прожеванный мякиш лучше выглядит? Еще более свойственно нам, учитывая, что один из нас более мертв, чем второй. Лучше бы наверное сдохнуть нам обоим. Но да я уже говорил, то не могу сомневаться, так что прости, как нибудь в другой раз. Ты подумай, подготовь место для меня там. Кто знает, может быть когда-то, когда придет моя очередь, места в Раю уже не останется, а чтобы не быть в небытии, мне могут понадобится старые связи.

  И знаешь?  Я долго могу говорить о том, почему так случилось. Коррупция или отсталось в НТР, слабая экономика или несправедливость, воля случая или тотальная усталось. Ты знаешь ответ. А я тоже знаю. И нагло им пользуюсь, наступаю на почку и размазываю ее по полу, вдавливая и оставляя кроваво-черный цвет, попахивающий свежей плотью и гнилью, что пряталась внутри когда-то все еще живого тела. Все просто...

   
 

   ....Во всем этом виноват только ты сам. И всегда был.

Потому что не надо было поперед течения, против основного. "Делай как аме". Ведь...

У меня есть одна старинная привычка, от которой я никак не могу избавиться...
....туши недовольных в морозильник на крюки.
(и не хочу от нее избавляться, твою вот помещу куда-то между Ираком и и Югославией)

А ты теперь...
...тупая тварь, навсегда потерявшая смысл.

(а можно ли это сказать и про меня тоже?)

Я все это делаю сейчас, потому что война, а когда война, такая и о том, что мы делаем, то ...
....сердце молчит: оно давно превратилось в лёд.

(а можно ли это сказать и про тебя тоже?)


Эй, призрак, кем же ты прислан? И как быстро?
Мелькнув, откуда-то прилетел бестелесный.
В городах, странах, зданиях коротаешь года.
Будь осторожен, я тут рассыпал немного стёкол и лезвий.
Скажи, где приобрёл эти часы без песка,
И с кем за них расплатился собственной резкостью, блеском?
Но версий тут больше, чем несколько, так?
Тебя ведь уже сковал холодный color.
Твой последний новый товарищ пустой, совсем без дыма и смол.

  Все молча. Мы двинулись. Ничего не говоря. И то ли нарочно, то ли мы как всегда молча договорились, но никто из нас не торопится. Шаги словно стали медленнее. Все отошло на второй план. Непонятно, что повисло в воздухе: жажда победы, предчувствие смерти, амбиции и гордость, безразличие или сожаление. Это как катушка Тесла - я все еще не могу понять, как она работает, из чего состоит, но пользуюсь. А может быть, скорбь? Что-то где-то внутри говорит, что нужно остановиться, взять тебя за руку, постоять так, а потом пристрелить как можно скорее, чтобы кончить с этим. Но я это давно не слышу, сердце уже покрылось наростом, ты сам понимаешь, каково это, правда? Потому мы просто идем. Слишком медленно, учитывая срочность, необходимость, рвение. Дань кого-то еще в моей голове тому мне, что помнит не только кровь и слезы, что мы устроили друг-другу, миру и самим себе. Как никак... это наша последняя прогулка. Твоя. Ты можешь это себе представить, хоть понимаешь, а, Россия? Я - нет. Честно, не могу. Словно дымка накрывает, ведь все, что происходит - ролик из игры, не реальность, да?... Шаги стали лишь еще более выдрессированными, отточенными, знаешь, как кадетские взводы оттачивают и соревнуются в мастерстве под руководством высшего подразделения. Не было у меня детства - сразу корону на голову. И у тебя тоже его не было - сразу меч в руки. Таки все же петухи.

   Перед входом в Кремль я на секунду затормозил, открывая дверь, сам того не понимая переборол чувство то ли что-то сказать, то ли что-то сделать, то и пином запихать туда быстрее и отрубить прямо здесь. Не знаю. Ты бы на моем месте тоже бы не знал, что делать, я ведь точно знаю хотя бы это. Так нетипично. Впрочем, вполне в нашем с тобой духе, ага.

   Зашли. Я к черту стянул с шеи аппаратура, и винтовку тоже, уложил их на что первое попалось (удивительно, но из Кремля вынесли даже не все 100% вещей, какая щедрость!). И перчатки тоже снял. Вообще отключил аппаратуру. Также молча. Не хочу, чтобы мешали. А к экзоскелету я уже привет, не замечаю его даже, это как невольное напоминание, знаешь, мы ведь уже в будущем, не как ты, не старая-потрепанная шинель прошлых фасонов.
  Я не смотрю на тебя. Незачем. Хотя одновременно хочется. Но так радостно. И грустно. Не знаю. Все равно. Все равно ли? Любопытно, напряженно, никак.
  Уже не век бумажек, эра технологий наступила, но.... формальности ради, я достану из небольшого рюкзака со снаряжением и прочим необходимым дерьмом папку. Оттуда документ. Ручку. Ты ведь и сам знаешь, что это. О чем там. Продумано, заготовлено, кем надо согласовано. Не буду озвучивать. Так ведь всегда делали, военная волокита традиционно должна иметь формальную жирную точку.
- Подпиши, - не просьба, нет. Интонация, находящаяся между тщеславием победителя и формальностью чиновника. Мы начнем, генералы и правительства закончат. Наверное, в рыбе все же мы голова. Как думаешь? Ставлю ручку на бумагу, бумагу на какую-то церковную херню, которую из-за тяжелого веса и в целом некрасивости не вынесли. Это у нас такой стол переговоров, представим. Или стол капитуляции. Как тебе больше нравится? Разрешаю выбрать. Я как-то особенно щедр сегодня. Гитлер настолько тронут, что утер слезу платочком и сделал печку для недочеловеков необычайно теплой. <3.
  Собрал руки за спиной. Теперь смотрю на тебя открыто, не стесняясь. Не с любопытством, нет, как ты рассматривал меня недавно, но скорее.... Тоска ли это? Запомнить, как выглядит "Третий Рим", который я гроблю. И ни в коем случае не давать свободу эмоциям, которые после долгого застоя хотят пробить брешь в, кажется, омертвевшем сердце. Печально, что оно все крайне просо объясняется психологией. Сначала отрицание, затем осознание, а потом - реакция. Оно комом, волной. Всегда. Я верю своим ученым.
"Я не хотел чтобы оно так закончилось", - немое обращение в никуда, мое нутро никак не реагирует на эту мысль. Ну есть и есть - констатация факта, пришла-ушла мысль, можно следующую. "А ты и самом деле уже мертв", - пришла на смену друга пришла-ушлайка. И в самом деле - твои глаза уже ни о чем. Очертания и память, не более.
Давай без концертов? Лучше просто скажи, если есть что. У нас еще главный гвоздь программы по сценарию - твоя смерть.

Месяц, луна, снова месяц, и снова луна.
Стабильна картина давно тебе незаметная.
И нет надобности спрашивать время у нас,
Ведь прошлое с будущим твои - давно одна сплошная симметрия.
(А твоего имени между тем уже давно нет в писках)


Кстати. А где ты был, когда пал Константинополь, а, православный брат и гордый всемогущий наследничек и брат по весе? А?
(Меня тогда не было в принципе, заговор сюда не привязать)

+1

5

Умирать – это нормально. Правду говорят: нет дыма без огня. В рыбе мы действительно голова, и когда ее отрубают, без туловища она перестает функционировать. На моем гербе у орла две головы. Вроде бы, повезло: ему не тоскливо в одиночестве парить над тихой, мрачной широтой раскинувшихся вдаль территорий, а если одну голову отрубают, остается вторая, которая обязательно заполнит пустоту от потери строительством нового светлого, будущего во имя памяти первой. Но орел вместо этого затерзал, заклевал сам себя, ничего не оставив - лишь пустоту.

На мгновение она, пустота, захлестывает меня холодной волной небытия. Я чувствую, как медленно моя пустота тянет меня к холодному полу, зашептав тихо-тихо на ухо посмертные колыбельные. У меня темнеет в глазах, разумеется, не потому что я должен подписать соглашение о капитуляции, а то я ведь вроде как не умел проигрывать, не умел уступать, и делал все лишь вопреки диктатуре здравого смысла, против экономической целесообразности. Вся проблема лишь в том, что я уже мертв, но почему-то, зачем-то до сих пор хожу по земле, а не лежу в ней. Наверное, для того, чтобы свидетельство о своей смерти подписал. В этом проклятом мире сдохнуть, да и то нельзя без бумажной волокиты. Но это я, конечно, лишь вредничаю.

И вот я вовремя упираюсь обеими руками в наш импровизированный аналой, почти сразу овладев собой и выпрямившись, фокусирую свой взгляд на документе, подписываю. А пустота моя за спиной, через плечо мне смотрит, сердито вздыхает. Понятно, что недовольна: а как же гордость, а как же великодержавность, а как же территории, а как же, а как же, а как же. Из нее рвется молчание воплями. Мне так надоел ее буйный нрав за столько веков, что я, едва отложил ручку в сторону, подхожу к Джонсу. Хотя бы в последние секунды видеть что-то кого-то более целого, более живого, чем я. Мне никогда не хватало жизни.

– На Садовом кольце нет пробок. Рассказать москвичам - не поверят. – Да, было много всего: платные парковки и магистрали, новые и новые развязки ж/д, метро в рекордные сроки - проблема решалась с переменным успехом. Но в итоге все сводилось к тому, что автомобилей становилось больше, а места в городе меньше, и никому не хотелось кардинально перекраивать исторический центр.

Мой «Третий Рим». Я помню себя Московией. Я уже был ею, когда пал Константинополь. Не часть западной цивилизации, нечто другое. Святое, сильное, единственное, правильное, свое. Свой пусть, своя цель, лишь одна, другие – вздор. Оплот истинной православной веры. Матрица, забитая в мозг и перевернувшая все мироощущение, выжившее и сохранившееся в умах людей спустя столетия. Сложно думать иначе, когда тебе всю жизнь говорят, что ты особенный? Хомут богоизбранности висит, на шее, тянет, душит, безжалостно сжимает. И знаешь, что удивительно? Когда я его снимал, мне абсолютно не нравилось, не хотелось дышать. Ты ведь меня понимаешь, да? Понимаешь, как никто другой. Хотя, признаться честно, Альфред, мы с тобой никогда не были образцами христианской добродетели. Твой хомут, мой хомут исключительности. Из-за него умерла, давно задохнулась даже святость.

Да, я сам назвал Москву так. Сам подписал ей приговор. Создал из столицы Некрополис, устроив уклад в нем по лишь мне ведомым законам. Русские всегда любили свою историю, но никогда не умели ею дорожить. Но еще больше русские гордились своими территориями, но как можно гордиться пустотой? Равнины, степи, леса, поля, дружные ряды трав и кустов, просторы, просторы – много места, много пустоты, разрывающей и опустошающей меня изнутри. Люди жили, ходили по этой земле, но никогда не чувствовали под ногами страны. Кругом просторы, необъятные широты, новые и новые территории, и я один в этой пустыне, и многие века меня обдувает безжалостным сквозняком. Я почти никогда не знал, куда шел, но назад я не хочу. Слишком трудно возвращаться. Война - как самоцель, смерть - как праздник души. Комплекс парадигм, теперь понятных лишь мне одному.
И вот, что еще хочу сказать. Когда пал Константинополь, я стоял на голове. Если занимаешь к миру такую позицию, ты не можешь не воспринимать перевернутым, все, что тебя окружает. Это стало моим проклятием. Ведь как корабль назовешь, так он и… Только свой Рим я сам положил на алтарь. Пусть. Это уже неважно.

Я привык вышибать себе мозги сам. А сегодня я умру, взаправду умру, не в одиночестве, а с тобой. Может, если бы я мог, действительно искренне мог, я бы улыбнулся. Даже не смотря то, что если бы представилась возможность выбирать того, с кем разделить свою смерть, я бы выбрал тебя в последнюю очередь.

- Что ж… - сам удивляюсь своему осевшему, усталому голосу, поэтому заканчиваю фразу более бодро, - я готов, Федь. Цветов не надо.
Будет ли мир жить после меня? Ты наверняка скажешь, что да. Ты умеешь строить, созидать новое, в отличие от меня, ты хорошо постараешься, приложишь максимум усилий для этого, я знаю, верю в это, как никто другой. На костях, которые мы демонстративно разбросали друг перед другом, на крови, которой мы орошали земли друг друга, ты построишь новые города, в них появятся новые люди, зародится новая жизнь, совершенно непохожая на предыдущую. А я… а что я? Я не люблю жизнь, не доверяю жизни, не понимаю жизнь.

«Они любить умеют только мертвых» - Пушкин был прав. Недаром долгие годы на моей главной площади стояло кладбище с трупом, да? В общем, не бери в голову, Федь, не надо. Просто позволь мне последнюю глупость, маленькую надежду на то, что мира больше не будет. Я ухожу, забирая его с собой, громко хлопаю крышкой нашего общего гроба. А когда придет время созидать, когда война, наконец, закончится и тебе ничего не останется, ты возьми лопату и в одиночку откопай нашу могилу, вымазавшись весь в кладбищенской грязи, возьми мир, и построй из него что-нибудь, авось получится. А если вдруг, на какую-то долю секунды, появится сентиментальная слабость прихватить и меня за компанию, ни за что не слушай ее и помни, что мертвые хватают живых. Чем ближе живые к могиле, тем сильнее хватка. А мы ведь оба прекрасно знаем, что из этого не выйдет ничего хорошего.

+1

6

Умирать всегда просто. Это соблазнительно. Ты просто взял и умер, а у мёртвых ничего не болит. Их ничто не беспокоит, не тревожит, им ничто не надо, ничего не надо. Умереть - самое простое состояние. Самое беспроблемное.

Сколько палок в колёса ты мне вставил. Как ты меня презирал, ненавидел, завидовал так, что душу наизнанку, лишь бы ткнуть. Я ещё минуту назад думал, что мне жаль будет, не хватать, но знаешь что? Я, блядь, счастлив. Не жду от тебя даже мёртвого ничего хорошего, но знаю точно: больше никогда тебя не увижу, больше, умерев с концами, ты дерьма не сделаешь. Не помешаешь. Не сможешь. А если не сможешь ты, то и другие, все-все-все - перестанут иметь значение. Ты слишком сильно меня ненавидел, чтобы теперь мне было жаль. Мне станет скучно, у меня исчезнет дин стимул, но.. знаешь, что-то подсказывает мне, что напоследок ты подаришь мне ещё несколько для того, чтобы жить. Заместо себя одного. Признайся, Вань, это всё ведь всё от большой любви? Стоило мне появиться, и вся твоя жизнь закрутилась вокруг меня, от любви да ненависти всего в двести лет, а потом бум, и вот я уже твоя идеальная ширма, окно, в которое можно кричать, забор, который можно называть кривым, когда у самого ограда не строилась. Признайся, Вань, что ты всегда знал, ты всегда хотел, чтобы Запад одержал вверх. Чтобы я, Америка, сломал тебя. Пытался вселить в тебя жизнь, но так это чужое тебе понятие; что это значит? Правильно, Вань, что мёртвые земли должны узнать, что такое жизнь. Я заменю тебя собой, только лучше. Твои землям будет лучше, они наконец-то будут счастливы; даже  если ты лишишь меня моих и попытаешься снова сделать падлу. Тебя, Вань, больше нет.

Но знаешь, что ещё ещё присуще смерти? Из неё нет выхода. There's no exit plan, here no emergency room in this tomb, and this door only opens one way. А я, Вань, хочу на выход. Мне всегда нужен выход. Место, в котором его можно прорубить. Пока ты жив, сколько бы болен не был, у тебя есть возможность. Прорубить окно в Европу, уйти в изоляцию, выкопать пролив посреди Центральной Америки, Панама прекрасна, как сама жизнь, понимаешь? Я, знаешь, не самый лучший  образец для подражания, если говорить о религии, но научил меня одному: он любит трудолюбивых, он воздаст  трудолюбивым, он приближает к себе трудолюбивых. Бог знает, что я такой. И я знаю. Всегда знал. Так даже на бумажке написано. Ты помнишь все эти теории заговора, да, Вань? А истина оказалась куда проще. Бог лишь научил меня главному. Надежде, а не смирению. 

Ещё минуту назад я хотел обнять тебя напоследок, но в ту же секунду похоронил это желание также, как и тебя. Не заслужил. Мне слишком пусто. Потому что я с ужасом понимаю, что будет значить для меня жизнь.

Ты ставишь подпись, смотри на меня. Я смотрю на тебя. Запоминаю голос, понимаю свою победу. Сколько за неё полегло? Ещё ещё будет расплачиваться за то, что не могли поделить мы с тобой? Не важно, это не имеет значения. Пора заканчивать. На месте тебя я не вижу ничего, кроме пустоты. Ты ещё со времен Николая мёртв. Мне не верили, а ты ходил трупом. Ходил, ходил, ходил. Дошёл. Прощай. История конечна, если ограничивать её рамками одного простого человека. Или даже одной немного исключительной страны.

Выстрел. Точный. Громкий. Удар тела. Пустота. Тишина. Секунда перед тем, как мёртвые передадут приветы тем, кто остался жив. Кому не посчастливилось выжить. Знаешь, почему? Потому что всё, как и писали в Священных Писаниях. Ты, счастливый, умер.

Знаешь, в чём особенность быть живым? Нет, откуда тебе знать, ты и помнишь, наверное. Я говорил уже сегодня: живые чувствуют боль. Ты - мёртв, я - жив. И знаю, что мне предстоит испытать сейчас. Пережить. Оно не кончится в момент. Оно не кончится в два. За минуту, за час. Я готовлюсь в Агонии, что, вне сомнения, достигнет меня. Мёртвые завидуют живым. Мёртвые всё стремятся сделать... мёртвым.

"Мертвые не рассказывают историй", - вспоминаю я с вымученной, почти пустой улыбкой, прежде чем опустить свою винтовку и обернуться лицом к свету. Прежде, чем стать единым с болью. Прежде чем упасть. Прежде чем потерять всё, что имею, кроме несчастных крупиц, взращенных моей паранойей.

Правительства, бункеры, планы. Ты помнишь, как я боялся тогда, сто лет назад, правда? Я не забыл свой страх. Я перенёс свой страх в практику. Я всё переношу в практику. Это называется рационализмом, но тебе ведь не знать об этом, да? Так вот, Вань, ты знай, что они знали. Под землей, в воде, где угодно. Я буду чувствовать боль. Я буду мечтать о смерти. Но я буду. И, похоже, никто больше, кроме меня. Планета наконец-то стала Америкой, да? Ха-ха, смешная шутка, давай посмеёмся вместе. Ведь, как оказалось, чтобы начать сначала, мне нужно как тебе - стать фениксов. Сир 39:36 ...Огонь и град, голод и смерть – все это создано для отмщения;
Как жаль, что мои ноги сейчас не на Родине. А есть ли она у меня теперь?

А часть меня устремлена к Марсу, в часть меня смотрит из космоса. Бесконечные дали, как в самых красивых, но страшных футуристических сказках. Не получат привета от самой прекрасной, но теперь вывернутой наизнанку Земли. 2Мак 2:10 ...и сошедший огонь истребил жертвы всесожжения. Откр 20:9 ...И ниспал огонь с неба от Бога и пожрал их.

Blinded by blackness. We're just empty shells in the deafening void of our last sunset.

+1


Вы здесь » Dark Hetalia » Вне официальной истории » Не нарушай тишины, собаки сходят с ума


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC