Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations » Закрытые эпизоды » Доктор мой принес белый порошок и заботливо сказал:"Лечись, дружок"


Доктор мой принес белый порошок и заботливо сказал:"Лечись, дружок"

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Участники: Россия, Иные (США);
Время: 90-ые годы;
Место: задрипанная психушка;
http://sf.uploads.ru/a0uIU.jpg
Доктор мой принес с собой
Банкноты, кольца и права,
Кораблик, трапы, суета.
Мертва.

http://sf.uploads.ru/yNpGK.jpg
...А ты в психушке, da?

0

2

Ирина Лагунина: Фриц Эрмарт, что изменилось в аналитическом подходе к Советскому Союзу после попытки переворота?
         Фриц Эрмарт: После переворота уже было ясно, что Горбачев потерял значительную часть своей власти, а Ельцин столько же власти приобрел. Мы наблюдали за тем, за чем наблюдал весь мир: коммунистическое правление закончилось, и стоял вопрос о выживании Советского Союза.
         Ирина Лагунина: И именно в это время была создана специальная группа экспертов разведывательных ведомств и ведомств по национальной безопасности. Как пишет в мемуарах Роберт Гейтс, группа должна была разработать основы политики США на тот случай, если Советский Союз распадется. Вы входили в эту группу.
         Фриц Эрмарт: Мы сформировали эту специальную временную группу, которая должна была предсказать возможное развитие событий, особенно если это развитие будет представлять собой угрозу безопасности. Например, если это перерастет в такой же конфликт, какой произошел в Румынии. Должен признаться, наши предсказания были далеко не всегда точны, но сама по себе идея такой группы оказалась довольно конструктивной: группа подготовила тех, кто принимает политические решения в стране, к тому развитию событий, которое на самом деле произошло. Но в тот момент события развивались так стремительно, что мы были не многим умнее других.
         Ирина Лагунина: И какого рода прогнозы вы делали?
         Фриц Эрмарт: Мы предсказывали, например (этот прогноз относится к осени 91-го), что шансы одинаковы - сохранится Советский Союз или развалится. Но нас беспокоило лишь одно: как бы ни развивались события, выльется ли это развитие в столкновение, в войну? Есть ли опасность возникновения гражданской войны, как в Югославии?
         Ирина Лагунина: Мы беседуем с бывшим сотрудником ЦРУ Фрицем Эрмартом. Похоже, в Вашингтоне окончательно поняли, что Советского Союза больше нет, только в тот момент, когда в Белый дом из Беловежской пущи позвонил Борис Ельцин. Президент США тех лет Джордж Буш описывает этот звонок в книге "Изменившийся мир":
         Джордж Буш, книга "Изменившийся мир": "8 декабря 1991 года Ельцин позвонил мне, чтобы сообщить о своей встрече с Леонидом Кравчуком и Станиславом Шушкевичем, президентами Украины и Белоруссии. Фактически он еще находился вместе с ними в комнате охотничьего домика недалеко от Бреста. "Сегодня в нашей стране произошло очень важное событие. И я хотел проинформировать вас лично, прежде чем вы узнаете об этом из прессы" - заявил он с пафосом. Ельцин объяснил, что они провели двухдневную встречу и пришли к заключению, что "нынешняя система и договор о Союзе, к подписанию которого все нас подталкивают, нас не удовлетворяют. Поэтому мы собрались вместе и несколько минут назад подписали совместное соглашение".
         Ельцин, похоже, зачитал что-то вроде подготовленного заявления. Он сказал, что близорукая политика центра привела к политическому и экономическому кризису. В результате они подписали соглашение из 16 пунктов о создании "содружества или объединения независимых государств". Иными словами, он сообщил мне, что вместе с президентами Украины и Белоруссии они решили разрушить Советский Союз. Когда он закончил читать подготовленный текст, его тон изменился. Мне же показалось, что изложенные им положения подписанного соглашения будто специально сформулированы таким образом, чтобы получить поддержку Соединенных Штатов: они непосредственно излагали те условия, за признание которых мы выступали. Мне не хотелось преждевременно высказывать наше одобрение или неодобрение, поэтому я просто сказал: "Я понимаю".

К числу квасных патриотов себя не отношу, а потому "животной ненависти" к Бурбулису у меня нет. Тем более, согласен с ним в самой исторической оценке - дряхлеющий Союз выжить был не в состоянии. Вот только об эвтаназии старик никого из участников беловежских похорон не просил. Уверен: СССР скончался бы и сам, но более цивилизованно. Кстати, о кончине Советского Союза первым узнал не президент Горбачев и не советский народ. Первым, кому поспешил доложиться Борис Ельцин, оказался Джордж Буш. И этот звонок, как признает в воспоминаниях сам американский президент, поставил его в крайне неловкое положение.

  Когда ты позвонил в тот день я, знаешь, чуть не упал из своего офигенного комфортного кресла с колесиками. Чуть не перекинулся к чертям.
  У вас там принято будет  говорить, что мы, мол, американцы тут всем Белым Домом радовались, прыгали, кричали о победе капитализма и прочий бред, но ты же знаешь, что это не так.
  Я ох*ул.
  Я был в шоке.
  Ты был в шоке.
  Потому я был первым, кто узнал. Даже раньше, чем фактически твой президент. Наверное, с тех пор и повелось думать, что я и есть твоя крыша, твои глава и кукловод, твой воздух и инструктор, что любовь эта гробовая. А заодно и прочего, теперь уже не поддерживаемого тобой, сброда (читай: пост.совет-ие г-тва). И, наверное, оно так и оказалось. Сейча вот так явно, а по сути - так давно, еще когда ты только втягивался в эту гонку, хотя знаешь, может это даже произошло и раньше. Ты даже и не понял тогда, а я даже и не вспомню о том -  о том самом моменте, когда так стало. Или показалось?
   Тогда я, как и ты, не знал что делать. Что говорить. Твой звонок был автоматом - государство часто действует бессознательно, и моя реакция тоже - автоматом. И мы оба это знали. И мы оба не сразу осознали. И даже сам звонок не восприняли сразу, что он состоялся.  И мы тогда оба не поняли. И мы оба не имели понятия, хотя я и нашел это понятие впоследствии быстрее тебя, о том, что же нам делать дальше. Как нам быть. А, Ваня, как нам быть?

   Я так хотел, чтобы ты вернулся. Но даже после смерти тебя нынешнего, твое то я, твое уже какое-то чужое я, ведь не вернется, да? Я никогда больше того тебя не увижу, не узнаю, не коснусь руки, тогда еще немного теплой. Твое я настоящее уже какое-то чужое для меня, сухое, но новое и неизбежное для тебя, а то, что еще два дня назад было я настоящим, стало прошлым твоим я. Как и все твои другие ты.

   Что же нам теперь делать, Вань? Как нам теперь быть? Как поступать?

   Отдохни немного, не напрягайся, отныне и до конца этой легендарной эпохи, а может и не ее одной, поступать и принимать решения и о том, как поступать, буду я. Победа? Скоро я осознаю и буду править, пользоваться, и...
   Сгоняй на природу. Далеко. Чтобы дико. Потом к тебе присоединится еще один жмурик - югославский. А потом еще несколько ходячих трупов, и... Let's go!

   Ай, ай, ай, монатки собирай.
   Ай, ай, ай, пожитки оставляй.
   Ай, ай, ай, открыты двери мне (знач: пост-советское пр-во).
   Ай, ай, ай, расслабься и "жуй, ешь, пей Орбит".

***
А  Ельцин любил, когда его называют Царем. Он вообще любил игры. И свой собственный мир любил. Отдельно любил. Страна другая, страна хмельная, страна разоряется, в говно превращается.  Царь-батюшка на Запад демонстративно ругается, пока нефть из почек твоих качается, очередь в Макдоналдс не уменьшается, а проститутки по праздникам угощают друг-друга Сникерсами. Потому что Царь-то вино-водочный.

   Царь на дне, и ты на дне. Он - бутылки, ты - бытия. Он в бутылке, ты в говне. Вам вместе так весело и прикольно, что я оху*л. Ты вне сомнений тронулся, ладно, ты и был тронут, но когда после нескольких десятилетий до-Совка я все-таки тебя увидел, не хотел признавать, а когда признал долго игнорировал... Нет-нет, сейчас я не буду тянуть, я признаю тебя сразу. Потому что я, черт возьми, не знаю, кто ты есть. Овощь, фрукт, ягода. А внутри подванивает, гнило. Мне так весело, но так печально, как от Великой до Большой, от Большой и до тебя, понимаешь, нет? Как ты скатываешься по лестнице вниз, скоро ли подвал? Давай, не ври. Врач говорит, что у тебя острая форма паранойи, что ты не можешь воспринимать окружающие тебя реалии, что ты не разговариваешь с того самого дня, того самого звонка, что ты в мире своем надолго или насовсем, но эй, эй, плесень нашпигованная, посмотри мне в глаза. Смотри, смотри, чуточку расслабься. Наклонись. Вот так. В них есть капля осознанности, я тебя словил, усек? Ты это, давай, прекращай, я уже привык к твоему пограничному с тотальным саморазрушением поведению и не хочу отказываться от планов, мне нравится быть единственным, кто действует. Наслаждайся.  На кресло в Совете Безопасности как  наследник твоего предыдущего большого я. Видишь, ты даже еще что-то значить. Усек, что ничего делать не надо и ты и так для мира делаешь много, да? Все как и обещалось в 91-ом. Я передам тебе таблеточек в подарок. И апельсинов.
  Ты ведь все равно меня не узнаешь два раза из трех. И черт знает когда научишься узнавать самого себя в отражении.
 
***
- Что с ним, доктор?
- У него паранойя, наш заокеанский друг,
У него паранойя.
Паранойя, что его хотят грохнуть.
И что жил мир мыслью этой, живет, и продолжит ею жить.
- А это лечится, доктор?
- Время, наш заокеанский друг,
Время покажет.
- А существует ли метод излечения, доктор?
- Лечение от мании преследования тотального и повсеместного "грохнуть"? Нет, наш заокеанский друг,  это фантастика.


Когда-то объективная и может быть оправданная, сейчас она составляет 90% тебя, и никогда больше не опустится ниже. Только скрываешь, что ты всех подозреваешь. Тотально грохнуть - твое новое, обостренное и обновленное тобой самим кредо.

Не можешь не узнавать своих президентов. Да, ты не замечал Горбачева, в твоей голове он распался вместе с той страной, которой больше нет.
  Слишком большой удар для твоей узкой психики. Ты быстро привыкаешь и долго отходишь. Если тебя гнетут, иначе душа не спокойна. А разве тебя сейчас кто-то гнетет? Нет. Потому.

- Это само, Иван, прекращай, - голос Президента ты не можешь не разбирать. Он громкий, простой, уже веселый. Есть что-то гопарское, знаешь, народное. Ты же всегда мечтал о народном Царе, правда? Вот, ты нашел свое, больше радости! Либеральный Ельцин итак дает тебе свободы столько, сколько унесешь. Не грузит своим присутствием, навещает не слишком часто, но и не забывает для тебя плюшки. Вот, к примеру, на твою тумбочку, пока еще не разбитую в очередной раз в приступе агрессии, гордо и со стуком поставлена бутылка водки, пепси-колы и огурчики. Ой, да брось, с каких пор тебя смущала поддатость своих лидеров? То-то же, так просто найти общий язык. А что тебе этого всего нельзя, так ты это знаешь, тут всем насрать. Вы, пациенты, уже ниже социального дна, вообще не социум, к черу - ты даже не государство, нынче финансирования чертовски не хватает, о вас и без того кто-то позаботится. Если вы кому-то нужны, разумеется. - Все, нет этого лысеющего хмыря больше, представляешь, как народ гуляет! Сюда добраться, это самое, проблема та еще, тут не гуляния, но давай и ты, Страна, более ничьими пастями не обремененная! Наконец-то можно позаботиться о российском светлом будущем, понимаешь, - а мужик улыбается, мужик еще не отошел от агитаций, тут  отдых нате, и тишину нате, и нашу, российскую водочку, и закусочку - тоже нате! Эдакий праздник, эдакая свобода, эдак ведь грех не выпить, пока доберешься до глуши. Да и в самом деле, сколько угрюмости на одном государственном лице Брагинского - его никто же теперь не осудит. Некому.
   Финансирования на высоких и худеньких медсестричек нет.
   1992. Кажется. Был.

Ты понимаешь, как течет время? Сознаешь, скольку тут находишься? Доктор, о, нет, не скромный заокеанкий блондин, выступающий его ассистентом-консультантом, говорит, что ты осознаешь пространство вспышками. Что ты придумываешь свой мир, который рывками взаимодействует с миром реальным. А потому тебе кажется, что у тебя в гостях всегда кто-то есть. Кто-то приходит. Что-то происходит.
  В действительности... у тебя было всего пять постоянных гостей. И их ты замечал не всегда. Давай заглянем в твою комнатку, гнилую и разбитую, как ты сам, и попробуем поймать остальных гостей?
  Тени по палате.

+1

3

По стенам шуршат тараканы. В ушах целый день тысячи, нет, миллионы шорохов стенограмм, шепотов депутатов. Все они живые, пытаются мне что-то сказать. Как глухой ходишь целый день, ничего не слышишь. Даже раньше, в нашем… моем старом доме, шум в голове не прекращался. Шипит, шуршит, куролесит в ушах…

…ш-шш-шш.ш.шш…

«Его экономика в катастрофическом состоянии, Борис Николаевич»…

…«Нам удастся перейти к рынку с минимальными потерями»…

«Будем действовать поэтапно!..»

…«Освободим цены… сократим гос. расходы»...

нужен.импульс.запустим.ускорим.догоним…

..«Отменяем ограничения на импорт…. иначе денежный навес зада-да-да-давит рынок»..

За сумасшедшего меня держат. Смотрят снисходительно, улыбательно. Безропотно, безапелляционно я соглашался, подписывал, и снова соглашался и снова подписывал. Поэтому я кручусь, как белка, а я ещё не стар. Ах, тебе спасибо, блядь, Егор Гайдар.

Раньше старался не замечать, не обращать внимания. Не видеть. Не слышать, что… грабят… разоряют, жрут, гноят… Грабят, разоряют, жрут, гноят…
Белые, липкие, холодные глисты, черные, как смоль пиявки облепляли мое тело, лезли в голову, в грудь. Лезли, лезли... лезли. Шуршало в ушах, ныло внутри, болело, корежило, издевалось.

…шшчшш-чшч-шшч… грабят… шш-ш…жрут… чшш…

«Иван, что ты об этом думаешь? Худо тебе будет примерно полгода, затем цены снизятся, магазины товарами заполнятся. Только потерпеть немного. Я же обещал стабильность, каждый шобы место свое нашел, помнишь? Полежишь какое-то время. Отдохнешь. Выйдешь огурчиком… Ну?»

… шш-шш…сссс…щщ-щшщ….де-де-демократия и рыыынок… приватизация… ускориться… ускориться… ускориться… шш-шш-шш…

Похер мне, похер, куда вы меня положить собрались. Хоть на свалку снесите и там положите. Вообще поебать.

А в голове -
… де.. де.. де.. ры… рыы.. ры.. за-дадаада… шшшч-шчшч-шшш…
В тишине, поздней ночью, я рвал уши, рассверливал себе перепонки, пытаясь приглушить этот шум, шорох, шелест. Шипит… шипит в ушах, много незнакомых слов, неугомонных предложений. Говорят, - нужно вдумываться, вчитываться, понимать…
Раньше старался не замечать. Не обращал внимания. Но лезут, лезут в голову тараканы, заползают в грудь голодные черви. Один ползет по моей руке. Хочет убить. Сожрать. Сгноить. Видите… видите… видите?..

…Шш-шш-шчшш….ускориться… ускориться… шшчш-шшчщщ-шш…

Так и завертелось кругом. Говорят, что очень хочется, чтобы как «в Европе». Не. Не правильно сказал. В смысле, как «в Европе», разумеется, очень хочется. Но не здоровую нацию, не сытые семьи с морально развитыми детьми, это нахуй никому не сдалось, а чтобы так эдак, как «в Европе» - улицы чистенькие, фасады домов презентабельные, и без всяких унылых харь. Не. Хари, разумеется, и в Европе есть, но там они доброжелательные и улыбчивые, а у нас они хотят в тебя плюнуть или дать в морду. Словом, гавно какое-то.

Кап-кап.
Кап-кап.
Кап-кап.
Пачкаю руки влажной побелкой.
Меня топит.
Дверей нет. Только окна. За ними панельные дома с острым привкусом совка смотрят на меня. Куда же я выйду?.. Что же делать?..

Вбиваю гвозди в свой прогнивший гроб.
Копать на небе так могилу нелегко.
А комья белые похожи на сугроб,
И в облака я погружаюсь глубоко.

А на дворе время было гнусное, перестроечное. Оно тоже смотрело постной, заплывшей физиономией и в молчании жевало Сникерс своими желтеющими зубами.
И я тоже молчал. Молчал и гнил, хотя еще не сдох.
Я весь гнил.
Маслянистый гной капал из моих ушей, закладывал их наглухо. И при этом смердело невообразимо. Но мне было похуй. Я валялся на кровати и пил целыми днями. В такие дни жизнь не вгрызалась мне в глотку. Я слышал хруст снега за своими окнами, слышал звоны разбивающихся бутылок, склянок, стаканов, банок; спотыкался о выдранные с корнем плинтусы; и снова за дверью – де... де… де… ччшшш… Однажды мне почудилось, что меня кто-то спросил – зачем я это делаю. Зачем ломаю мебель, для чего лью воду на побелку, почему меня не находят на кровати. Кто-то говорил, что меня пробовали привязывать, аминазин – 60-60-110 мг внутрь, галоперидол – 8-10-14 мг внутрь. Что-то еще. Не помню. Помню, я говорил, убедительно говорил, что это не я, что рядом со мной кто-то ходит, кто-то делает все это, что он - не я, а я - не он. А когда я открыл глаза, никого рядом не было…

Дз…дззз… ззз-ззинь.
Звоночек.
Таблеточка.
Укольчик.
Спрашиваю, почему они не видят воду. Воды по колено. А мне говорят – воды нет.

Странности со мной творятся.
Я утону. Хотят этого. Чтобы утонул.

Один раз я проснулся неожиданно, резко. Снова из-за воды. Лил кипяток. Некуда было деться, и мои пальцы раскисли, сморщились из-за горячей воды. Не мог ими пошевелить. Приятное и вместе с тем тошное ощущение. Хотелось их сгрызть ко всем чертям. Кап-кап. Последние капли воды прерывают гробовую тишину вокруг меня. Добро пожаловать в мой мир.

One. Вдох.

Легкие становятся грузными, замерли. Я слышу свое сердцебиение. Кажется, что сердце снаружи. Железный привкус совка еще чувствуется на моем языке. Я пытался от него спастись раньше. Мылом, мылом все, зубной пастой, разодрать кожу, чтобы до крови, которая смоет грязь. Насквозь.

Но от этого не оттереться. Ведь панельные дома с безумным привкусом Советского Союза днем и ночью смотрят в мое окно, с его запахом, его манерой себя подавать. Он настолько приелся к моему сознанию, что на каждом моем шагу отражается пыльная горбачевская лысина. Она обшарпалась с течением времени, потому что штукатурка, которой ее покрывали, была дешевой. И запах разлагающейся перестройки в железном ведре в углу. И реклама первого Макдональдса на Пушкинской надо всем этим пыльным дерьмом, от которого я задыхаюсь и чихаю, сука, хронически чихаю.   

Two.

Безразличие, стартуя с .. финишируя на .. . Уши полны воды, сердце отбивается в них взволнованной дробью. Легкие выдавливают воздух из себя. Из меня.
Здравствуй, Боль.

Three.

Все тело сводит судорогой, оно бьется в желании получить кислород. Мышцы мучительно сокращаются и ноют. Хотят наружу. Страшно. Борюсь с желанием вынырнуть. Больно. Борюсь с колкими сигналами мозга, нервами, ногами. Комната плывет. Открываю рот. Пустить воду. В глазах темнеет. Немеет тело.

И потом это прекращается также неожиданно, как и началось. Он пришел снова. Сидит напротив меня и смотрит. Ночь тоже не уходит. С серым лицом в грязной рубашке она пялится на меня, присловнившись жирным лбом к стеклу моего окна. Тук-тук. Потряхивает длинными русыми волосами и стучится ко мне.
Тук-тук.
Ждет, что же я выкину сегодня.

Не могу на нее смотреть. Она зайдет ко мне. Я не закрыл форточку. Скрипит старая рама. Разумеется, я пытался спастись. Пытался закрыть окно. Пытался найти двери. Пытался.. пытался… Но только запачкал руки влажной побелкой.

И он молчит. Смотрит, наблюдает.
Он моя тайна и боль.
Хочет убить меня.
И смотрит заинтересованным взглядом. Ждет, что же я выкину сегодня. Он мне сказал, что я забавный. Под его блевотной пеленой глаз я весь сжимаюсь внутри себя, словно жалкий липкий зародыш проститутки, вот-вот готовой сделать аборт. А он видит, видит меня насквозь, я внутри себя пытаюсь поднять на него свою сморщенную морду, но не могу. Просто дрожу от холода. Я хочу лежать в темноте, вот так съежившись, и ждать когда, он оставит меня в покое и уйдет. Но он не уходит. Ублюдок.
И снова запах, новый запах. Острый, бодрящий запах апельсинов. Пытаюсь схватиться за него, удержать, вылезти наружу. Здесь сыро, липко и гадко, а там снаружи мне будет лучше, там, там, там. Но медленно… медленно ползет ко мне сон, он наталкивает в мой мозг грязную вату с подоконника и перебивает запах апельсинов.

Хлынет из под небес вязкая кислота.
Здравствуй поле чудес, Русская Пустота!

Впервые он пришел ко мне пару лет назад. Когда я был в своем старом доме. Той ночью я проснулся в холодном поту от ужаса.
Посмотрел в дальний угол комнаты. И увидел его. У голой стены на стуле.
Я увидел самого себя.
Тот я сидел в окружении макулатуры. Луна горела ярко. И он работал долго. Полуулыбаясь, он шкрябал шариковой ручкой у себя на коленях. В его глазах смутно вспыхивала какая-то мысль.
Сука. Лежа на кровати увидел самого себя сидящего в сумраке. Той ночью. Пару лет назад.
Когда понял, что я проснулся, он ни разу не поднял на меня головы. Разумеется, я несколько раз хотел вскочить и закричать. Но ничего не выходило. Ничего во мне не слушалось.

И теперь он каждую ночь приходит ко мне и рассказывает истории обо мне. Иногда высокий и широкоплечий в старой черной шляпе и черном пальто, громко хлопает моей дверью. Кричит и присаживается ко мне на кровать. А иногда, наоборот, притихший и смирный появляется под плинтусами моей палаты, и его поблекшие глаза смотрят на меня оттуда.
Но одинаково, и тихий, и громкий, мучит меня тоской и леденящим страхом, заставляет меня сжиматься подобно плоду в утробе еще не убившей меня матери. Понимаете, он говорит со мной постоянно. Липко. Обо мне, о моем детстве. О сестрах. Говорит хрипящим голосом каждую ночь, - «Слу-у-у-ушай, Ванечка», - шепчет, склоняясь ко мне, - «Слушай о своих мечтах и грандиозных планах. Они были забавными, право». Бьет под дых без причины, внезапно. А глаза, холодные, холодные, на меня, - «Но что ты сделал? Ты понимаешь свои дни и ночи, года, десятилетия, века? Страдаешь бессонницей, Ванечка?», - гадливо усмехается, -«Это все ничего-ничего…». А я немел от боли и не мог сказать ни слова.
Мерзкий ублюдок.
Смотрит и кружится надо мной, как будто заботливая сиделка. А в моем мозгу гремит маршем лживая история моей страннейшей жизни с поблекшей лысиной Горбачева.

Отредактировано Russia (2015-02-11 03:03:44)

+2

4


Лежишь ты, гнойный, пьяный, с венами исколотыми, да неосознанный взгляд твой все в точки смотрит, из точки в точку. Нервно, припадочно, словно следит кто, с одной точки и на другую резко перепрыгиваешь, да трясешься, смотри, трясет, авось и сам не понимаешь. Волосы каждый раз к лицу от пота и ужаса прилипают, все течешь да течешь, смотри, силы все да вытечешь, глаза свои цвета Питерского заказа после белых ночей да замылишь, как крыса серая в амбаре засыплешь, загниют, проспиртуются. И уже лежишь, как Ленин, и тебя тоже как бы бальзамируют, да все не о внешнем, все вонь да смрад, все грязь кругом да безумие в глазах, но ты не дохнешь. И уже лежишь, как Ленин, гнилой, но еще вроде как живой, и смотришь. Забрали из тебя призрак коммунизма, выперли, выселили, таблетками выгнали, а ты все держишься, просишь, чтобы вернулся.
  А время, знаешь, мы все дали тебе время вспомнить дальше. Рюриковичи смотрят оттуда, еще не православные, переглядываются. Ночами видел ты огни Перуна, да дары Велеса, да ритуал, совершаемый руками да Кривжи? Али затерялось все в голове твоей, замылось, призрак эдак тебя все никак не отпустит, водка вместо водицы да медовухи...
  С братьями в гости к тебе. Выгоним этого, того тебя, что душит, что пугает, что то ли жив, то ли мертв, забрать тебя к себе хочет, чтобы ты совсем как Ленин - глаза в потолок и моргать по праздникам. А не так было, не так было. 
  В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: „Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву“. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а ещё иные готландцы, — вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“. И избрались трое братьев со своими родам, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене
   Эдакий младой сорванец срывается в комнату, спешит закрыть за собой дверь. Щеки румяны, тело его плотно, как подобает воину будущему, щеки да глаза о младости говорят, да одежды белые, народные.
   Подбегает он к кровати больного, неразумного, становится над ним, наклонившись, и  в глаза заглядывает, ручками своими за плечо берет. Потряхивает. А этот больной, ты это есть, что, небось, не узнаешь себя, да? Не похоже, дескать, это на призрак коммунизма, на Союз. Не было до него ничего, не было и не будет, тебе только пены изо рта не хватает, для призрака твоего, да чтобы обдрочиться на флаг красный, что кровью на полу выцарапан. И зачеркнут. И капитализм там рядом,тоже кровью. Я знаю, ты промышляешь этим делом. Мы все знаем, весь мир, за все 70, а может и четыре сотни лет. А ты таким ты себя давай... не моргнешь даже? Али встанешь?
  - Тятя, Ивано, Московия на Юг выдвигается, на славичей поход, - и говорит так шепотом. Московия, Ваня, ты помнишь себя Московией? Давай, посмотри на эти воинственные племена, когда не было тебя единого. - Земли расширять, на троны князей, за троном и данью, - и такая в голосе уверенность, что правильно делать это, что только так и никак иначе. А потом на кровать залазиет, где-то у стены садится, за тобой-трупом, прижимается, и замолкает. А глаза трупа-Ленина, тебя-жмурика, Московии Пост-Советской, Пост-Руси, пост-Империи, пост-все-на свете. Ты-пост.
Дверь снова открывается и вбегают четыре еще. Ты их помнишь? Великий Новгород, Рязань, Древлянские, Полоцк... Или звали по другому их, али в истории, как пишут ее сегодня, только имя Новгорода является достоверным, а остальные сменяемые пропагандой всякой? Вбежали туда и Половец, и Галич, и Смоленск, и Ростов... детвора, с мечами да в кольчугах, то ли смеется, то ли говорит, то ли кричит, то ли играет, то ли смертоубийством клянется... Детвора-детвора, шумно, у тебя, Ленина, болит голова, но я, как ты сейчас, все лежу рядом с тобой и молча наблюдаю. Кажется, детвора, братья ли, славяне или не являются половцы славянами, ссориться начали, да снова дверь, не затворяясь более, скрипнула, оставшись открытой теперь, и Ольга, что Киевом была всегда, самая взрослая из них, успокаивать ребятишек пришла, да плюшек и блинов, да...

Хватаю я меч, что оказался в руках у тебя, да вскакиваю, да с глазами озорными, не здоровыми, рублю их всех. Кого-то насмерть, кому-то отрубаю руку, другим ногу, только Рязань пока не попался, но он будет пойман последним, после того, как на твоих глазах порежу и изнасилую Киев, ведь так велит древняя традиция, Московия - жестокие и дикие племена, теперь везде несут троны и дань, язычество, да насилием в Киеве православие переняв, да от чего-то крест у тебя на шее так печь начал, чувствуешь? Словно ты горчицу передержал. А я закончу, растерянно осмотрюсь, стяну шлем медный, кольчугу надену, вытру кровь об нее...

...и снова вернусь к тебе, а пока к тебе вернусь, из открытой двери меня в солнечной сплетение, а тебя, будучи рядом, на эту же пику, в плечо, проткнет. И слышишь ты, и я как ты, у нас общие уши, речь иноземную, татаро-монгольскую. И куда-то пропадаю я, но остаешься ты, тебя стягивают на пол, душат, и говорят что-то на своем чужом: "Кланяйся, кланяйся, ноги целуй"... и ты целуешь, ты словно в тот момент, словно в теле моем-твоем, сам не знаешь, не понимаешь, ведь кровоточишь, и на моем месте кровь осталась, а меня нет, это ведь ты - я, а вокруг трупы лежат да братья с оторванными конечностями. Ты бы что-то сказал, я бы остановил, тоже бы,  мы ведь одно целое, у тебя солнечное сплетение кровоточит, да те, которых ты не удержал, встали и ушли, бросив тебя, к Речи Посполитой, да к Европе, да... ГОРИТЕ ЖЕ В АДУ, ПРЕДАТЕЛИ! ДА СОЖЖЕТ ВАС ВСЕХ ОГОНЬ ПЕРУНА! ДО ПОПАДЕТЕ ВЫ В АД, НЕ ПРИНЯВ ХРИСТА В СЕРДЦЕ СВОЕ! ГОРИТЕ ЖЕ, СУКИ, АДСКИЙ КОММУНИЗМ, ПРАВОСЛАВИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ, СТАЛИНА ПРИКАЗЫ ПРИДУТ ПО ДУШИ ВАШИ! ПОЦЕЛУЕТЕ ЕЩЕ НОГИ МОИ МОСКОВСКИЕ, ДА ТЫ, КИЕВ, ДА ВСЕ БУДЕТЕ ЕДИНЫ, ДА ДАВАЙ ЖЕ, МОНГОЛ, УДАРЬ МЕНЯ В ХАРЮ, ГОТОВЫ МЫ, ДА ЦЕРКВИ ТЫ НЕ ТРОНЕШЬ, НЕ ПОСМЕЕШЬ, БАСУРМАНИН!
Мы вместе кричим, громко, извиваемся на полу, душим себя, а никого уже нет, ничего уже нет, ты один. Как личинка.

  Прибегает доктор, ты его отталкиваешь, прибегают еще три, знают - ты особенно буйный, вкалывают тебе  Амитриптиллин да Фенозепам, да в лошадиной, да в медвежьей дозе, да знают, что еще и "овощное" тебе надо, чтобы ты отключился, провалился невесть во что, да чтобы.... связывают, заматывают, закидывают на кровать. Лежи.
    Привязанный, замотанный, ты валяешься. Жжется то место, где крест горел, где пика была, а тело ломает. Словно глаза из газов, словно двигается в них что-то, а под кожу пустили воздушный шоколад, чешется и холодит одновременно. Пятна перед глазами, смотри в потолок, ты больше никуда и не можешь.
   И тут ужас.
   Он. Я. В черном. Стоит над тобой, хмурится. Руку, перчатку сняв свою кожаную, тяжелую и холодную, словно тысяча мертвецов, положил тебе на лоб, на глаза. Хотел надавить, выколоть, но запах табака и кашель знакомый тебе до дрожжи, заставил меня, то есть тебя, остановиться, обернуться. Он итак прям и статец, на показ в любую минуту суток недели, однако отдал военный знак почести высшей, отчеканил: "Как пожелаете, Товарищ Сталин. Больной Иван Брагинский, диагноз: дикий капитализм, враг народа, про-американский агент. Так точно, товарищ Сталин - к нам, мертвым, такого не пускать".
- Тебе нет места в светлом коммунистическом будущем, - отчеканил я себе, тебе же, на ухо, нехотя убирая руку и выйдя. ОН попросил. Ты уже боишься, ты боишься меня, этого голоса, этой силы, что однажды я заберу тебя, выдавлю глаза, черт знает сто могу еще, ведь ты помнишь меня, себя, тогдашнего, тогда. Но когда он, я, ты, мертв - бояться стоит еще больше, это ужас, ведь мы, с товарищем Сталиным, уже не живы. Уважать приятно только мертвых. Понимаешь?
  Вы остались наедине. Ты, обмотанный, словно труп, ты хочешь умереть сейчас, но и подняться из последних сил. Слышишь шаги. Медленные, уверенные, неторопливые. Чувствуешь запах дыма,  в твоей головы четка трубка и рука, что не работает и держится за подкладкой. Чувствуешь, что он остановился где-то близко, совсем близко от кровати. Стоит и курит. И смотрит на тебя.

   Тогда, на Ялтинской, вставали все. Ты же не хуже старого Черчилля? Ты чувствуешь, от волнения  у тебя проступил пот, забилось сердце, ускорился пульс, ты словно ласточка, борешься с пятнами и хочешь хоть глаза, хоть голову. хоть палец повернуть. Увидеть Его. Отдать ему честь. Ты навсегда в нем.
Кумир призрака коммунизма дымит. И молчит. Ты бы душу, нефть и газ, все что угодно отдал бы, лишь бы он заговорил. С тобой. Как тогда. В прошлом. С тем тобой. Снова.
[ava]http://hetalianwd.rolbb.ru/img/avatars/0011/39/00/65-1421535304.png[/ava]

+1


Вы здесь » Комнатный проект Dark Hetalia: the Dead Nations » Закрытые эпизоды » Доктор мой принес белый порошок и заботливо сказал:"Лечись, дружок"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC