Dark Hetalia

Объявление

Hellcome на ролевую DH: The dead nations.
Мы не_каноничная Хеталия. Мотивы ролевой: военные действия, кризисы, весь спектр 16+, политота, заговоры, противостояние, АНГСТ, Dark!AU..

Игра рассчитана на продвинутую аудиторию, интересующуюся происходящим на современной мировой арене Нашистам и пацриотам вход СТРОГО на три буквы. Элита тематического мрачного мира. Масонство. Мизантропия и усталость в каждой капле. Будущего нет, а мы и рады.
Соединенные Штаты Америки
Масон. Миром правит. Отвечает за все и всех на свете, за всеми следит, сила его безгранична, ибо он офигителен. Бывает в сети часто, делает всем падлу. С предложениями обращаться к нему на рассмотрение.



The United Nations
Анонимус. Великий и почти что всемогущий, типа золоторукий раб-исполнитель и шептун, но по-факту вообще ничего в этом мире не значит.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dark Hetalia » Дела лет ушедших » Доктор мой принес белый порошок и заботливо сказал:"Лечись, дружок"


Доктор мой принес белый порошок и заботливо сказал:"Лечись, дружок"

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Участники: Россия, Иные (США);
Время: 90-ые годы;
Место: задрипанная психушка;
http://sf.uploads.ru/a0uIU.jpg
Доктор мой принес с собой
Банкноты, кольца и права,
Кораблик, трапы, суета.
Мертва.

http://sf.uploads.ru/yNpGK.jpg
...А ты в психушке, da?

0

2

Ирина Лагунина: Фриц Эрмарт, что изменилось в аналитическом подходе к Советскому Союзу после попытки переворота?
         Фриц Эрмарт: После переворота уже было ясно, что Горбачев потерял значительную часть своей власти, а Ельцин столько же власти приобрел. Мы наблюдали за тем, за чем наблюдал весь мир: коммунистическое правление закончилось, и стоял вопрос о выживании Советского Союза.
         Ирина Лагунина: И именно в это время была создана специальная группа экспертов разведывательных ведомств и ведомств по национальной безопасности. Как пишет в мемуарах Роберт Гейтс, группа должна была разработать основы политики США на тот случай, если Советский Союз распадется. Вы входили в эту группу.
         Фриц Эрмарт: Мы сформировали эту специальную временную группу, которая должна была предсказать возможное развитие событий, особенно если это развитие будет представлять собой угрозу безопасности. Например, если это перерастет в такой же конфликт, какой произошел в Румынии. Должен признаться, наши предсказания были далеко не всегда точны, но сама по себе идея такой группы оказалась довольно конструктивной: группа подготовила тех, кто принимает политические решения в стране, к тому развитию событий, которое на самом деле произошло. Но в тот момент события развивались так стремительно, что мы были не многим умнее других.
         Ирина Лагунина: И какого рода прогнозы вы делали?
         Фриц Эрмарт: Мы предсказывали, например (этот прогноз относится к осени 91-го), что шансы одинаковы - сохранится Советский Союз или развалится. Но нас беспокоило лишь одно: как бы ни развивались события, выльется ли это развитие в столкновение, в войну? Есть ли опасность возникновения гражданской войны, как в Югославии?
         Ирина Лагунина: Мы беседуем с бывшим сотрудником ЦРУ Фрицем Эрмартом. Похоже, в Вашингтоне окончательно поняли, что Советского Союза больше нет, только в тот момент, когда в Белый дом из Беловежской пущи позвонил Борис Ельцин. Президент США тех лет Джордж Буш описывает этот звонок в книге "Изменившийся мир":
         Джордж Буш, книга "Изменившийся мир": "8 декабря 1991 года Ельцин позвонил мне, чтобы сообщить о своей встрече с Леонидом Кравчуком и Станиславом Шушкевичем, президентами Украины и Белоруссии. Фактически он еще находился вместе с ними в комнате охотничьего домика недалеко от Бреста. "Сегодня в нашей стране произошло очень важное событие. И я хотел проинформировать вас лично, прежде чем вы узнаете об этом из прессы" - заявил он с пафосом. Ельцин объяснил, что они провели двухдневную встречу и пришли к заключению, что "нынешняя система и договор о Союзе, к подписанию которого все нас подталкивают, нас не удовлетворяют. Поэтому мы собрались вместе и несколько минут назад подписали совместное соглашение".
         Ельцин, похоже, зачитал что-то вроде подготовленного заявления. Он сказал, что близорукая политика центра привела к политическому и экономическому кризису. В результате они подписали соглашение из 16 пунктов о создании "содружества или объединения независимых государств". Иными словами, он сообщил мне, что вместе с президентами Украины и Белоруссии они решили разрушить Советский Союз. Когда он закончил читать подготовленный текст, его тон изменился. Мне же показалось, что изложенные им положения подписанного соглашения будто специально сформулированы таким образом, чтобы получить поддержку Соединенных Штатов: они непосредственно излагали те условия, за признание которых мы выступали. Мне не хотелось преждевременно высказывать наше одобрение или неодобрение, поэтому я просто сказал: "Я понимаю".

К числу квасных патриотов себя не отношу, а потому "животной ненависти" к Бурбулису у меня нет. Тем более, согласен с ним в самой исторической оценке - дряхлеющий Союз выжить был не в состоянии. Вот только об эвтаназии старик никого из участников беловежских похорон не просил. Уверен: СССР скончался бы и сам, но более цивилизованно. Кстати, о кончине Советского Союза первым узнал не президент Горбачев и не советский народ. Первым, кому поспешил доложиться Борис Ельцин, оказался Джордж Буш. И этот звонок, как признает в воспоминаниях сам американский президент, поставил его в крайне неловкое положение.

  Когда ты позвонил в тот день я, знаешь, чуть не упал из своего офигенного комфортного кресла с колесиками. Чуть не перекинулся к чертям.
  У вас там принято будет  говорить, что мы, мол, американцы тут всем Белым Домом радовались, прыгали, кричали о победе капитализма и прочий бред, но ты же знаешь, что это не так.
  Я ох*ул.
  Я был в шоке.
  Ты был в шоке.
  Потому я был первым, кто узнал. Даже раньше, чем фактически твой президент. Наверное, с тех пор и повелось думать, что я и есть твоя крыша, твои глава и кукловод, твой воздух и инструктор, что любовь эта гробовая. А заодно и прочего, теперь уже не поддерживаемого тобой, сброда (читай: пост.совет-ие г-тва). И, наверное, оно так и оказалось. Сейча вот так явно, а по сути - так давно, еще когда ты только втягивался в эту гонку, хотя знаешь, может это даже произошло и раньше. Ты даже и не понял тогда, а я даже и не вспомню о том -  о том самом моменте, когда так стало. Или показалось?
   Тогда я, как и ты, не знал что делать. Что говорить. Твой звонок был автоматом - государство часто действует бессознательно, и моя реакция тоже - автоматом. И мы оба это знали. И мы оба не сразу осознали. И даже сам звонок не восприняли сразу, что он состоялся.  И мы тогда оба не поняли. И мы оба не имели понятия, хотя я и нашел это понятие впоследствии быстрее тебя, о том, что же нам делать дальше. Как нам быть. А, Ваня, как нам быть?

   Я так хотел, чтобы ты вернулся. Но даже после смерти тебя нынешнего, твое то я, твое уже какое-то чужое я, ведь не вернется, да? Я никогда больше того тебя не увижу, не узнаю, не коснусь руки, тогда еще немного теплой. Твое я настоящее уже какое-то чужое для меня, сухое, но новое и неизбежное для тебя, а то, что еще два дня назад было я настоящим, стало прошлым твоим я. Как и все твои другие ты.

   Что же нам теперь делать, Вань? Как нам теперь быть? Как поступать?

   Отдохни немного, не напрягайся, отныне и до конца этой легендарной эпохи, а может и не ее одной, поступать и принимать решения и о том, как поступать, буду я. Победа? Скоро я осознаю и буду править, пользоваться, и...
   Сгоняй на природу. Далеко. Чтобы дико. Потом к тебе присоединится еще один жмурик - югославский. А потом еще несколько ходячих трупов, и... Let's go!

   Ай, ай, ай, монатки собирай.
   Ай, ай, ай, пожитки оставляй.
   Ай, ай, ай, открыты двери мне (знач: пост-советское пр-во).
   Ай, ай, ай, расслабься и "жуй, ешь, пей Орбит".

***
А  Ельцин любил, когда его называют Царем. Он вообще любил игры. И свой собственный мир любил. Отдельно любил. Страна другая, страна хмельная, страна разоряется, в говно превращается.  Царь-батюшка на Запад демонстративно ругается, пока нефть из почек твоих качается, очередь в Макдоналдс не уменьшается, а проститутки по праздникам угощают друг-друга Сникерсами. Потому что Царь-то вино-водочный.

   Царь на дне, и ты на дне. Он - бутылки, ты - бытия. Он в бутылке, ты в говне. Вам вместе так весело и прикольно, что я оху*л. Ты вне сомнений тронулся, ладно, ты и был тронут, но когда после нескольких десятилетий до-Совка я все-таки тебя увидел, не хотел признавать, а когда признал долго игнорировал... Нет-нет, сейчас я не буду тянуть, я признаю тебя сразу. Потому что я, черт возьми, не знаю, кто ты есть. Овощь, фрукт, ягода. А внутри подванивает, гнило. Мне так весело, но так печально, как от Великой до Большой, от Большой и до тебя, понимаешь, нет? Как ты скатываешься по лестнице вниз, скоро ли подвал? Давай, не ври. Врач говорит, что у тебя острая форма паранойи, что ты не можешь воспринимать окружающие тебя реалии, что ты не разговариваешь с того самого дня, того самого звонка, что ты в мире своем надолго или насовсем, но эй, эй, плесень нашпигованная, посмотри мне в глаза. Смотри, смотри, чуточку расслабься. Наклонись. Вот так. В них есть капля осознанности, я тебя словил, усек? Ты это, давай, прекращай, я уже привык к твоему пограничному с тотальным саморазрушением поведению и не хочу отказываться от планов, мне нравится быть единственным, кто действует. Наслаждайся.  На кресло в Совете Безопасности как  наследник твоего предыдущего большого я. Видишь, ты даже еще что-то значить. Усек, что ничего делать не надо и ты и так для мира делаешь много, да? Все как и обещалось в 91-ом. Я передам тебе таблеточек в подарок. И апельсинов.
  Ты ведь все равно меня не узнаешь два раза из трех. И черт знает когда научишься узнавать самого себя в отражении.
 
***
- Что с ним, доктор?
- У него паранойя, наш заокеанский друг,
У него паранойя.
Паранойя, что его хотят грохнуть.
И что жил мир мыслью этой, живет, и продолжит ею жить.
- А это лечится, доктор?
- Время, наш заокеанский друг,
Время покажет.
- А существует ли метод излечения, доктор?
- Лечение от мании преследования тотального и повсеместного "грохнуть"? Нет, наш заокеанский друг,  это фантастика.


Когда-то объективная и может быть оправданная, сейчас она составляет 90% тебя, и никогда больше не опустится ниже. Только скрываешь, что ты всех подозреваешь. Тотально грохнуть - твое новое, обостренное и обновленное тобой самим кредо.

Не можешь не узнавать своих президентов. Да, ты не замечал Горбачева, в твоей голове он распался вместе с той страной, которой больше нет.
  Слишком большой удар для твоей узкой психики. Ты быстро привыкаешь и долго отходишь. Если тебя гнетут, иначе душа не спокойна. А разве тебя сейчас кто-то гнетет? Нет. Потому.

- Это само, Иван, прекращай, - голос Президента ты не можешь не разбирать. Он громкий, простой, уже веселый. Есть что-то гопарское, знаешь, народное. Ты же всегда мечтал о народном Царе, правда? Вот, ты нашел свое, больше радости! Либеральный Ельцин итак дает тебе свободы столько, сколько унесешь. Не грузит своим присутствием, навещает не слишком часто, но и не забывает для тебя плюшки. Вот, к примеру, на твою тумбочку, пока еще не разбитую в очередной раз в приступе агрессии, гордо и со стуком поставлена бутылка водки, пепси-колы и огурчики. Ой, да брось, с каких пор тебя смущала поддатость своих лидеров? То-то же, так просто найти общий язык. А что тебе этого всего нельзя, так ты это знаешь, тут всем насрать. Вы, пациенты, уже ниже социального дна, вообще не социум, к черу - ты даже не государство, нынче финансирования чертовски не хватает, о вас и без того кто-то позаботится. Если вы кому-то нужны, разумеется. - Все, нет этого лысеющего хмыря больше, представляешь, как народ гуляет! Сюда добраться, это самое, проблема та еще, тут не гуляния, но давай и ты, Страна, более ничьими пастями не обремененная! Наконец-то можно позаботиться о российском светлом будущем, понимаешь, - а мужик улыбается, мужик еще не отошел от агитаций, тут  отдых нате, и тишину нате, и нашу, российскую водочку, и закусочку - тоже нате! Эдакий праздник, эдакая свобода, эдак ведь грех не выпить, пока доберешься до глуши. Да и в самом деле, сколько угрюмости на одном государственном лице Брагинского - его никто же теперь не осудит. Некому.
   Финансирования на высоких и худеньких медсестричек нет.
   1992. Кажется. Был.

Ты понимаешь, как течет время? Сознаешь, скольку тут находишься? Доктор, о, нет, не скромный заокеанкий блондин, выступающий его ассистентом-консультантом, говорит, что ты осознаешь пространство вспышками. Что ты придумываешь свой мир, который рывками взаимодействует с миром реальным. А потому тебе кажется, что у тебя в гостях всегда кто-то есть. Кто-то приходит. Что-то происходит.
  В действительности... у тебя было всего пять постоянных гостей. И их ты замечал не всегда. Давай заглянем в твою комнатку, гнилую и разбитую, как ты сам, и попробуем поймать остальных гостей?
  Тени по палате.

+1

3

По стенам шуршат тараканы. В ушах целый день тысячи, нет, миллионы шорохов стенограмм, шепотов депутатов. Все они живые, пытаются мне что-то сказать. Как глухой ходишь целый день, ничего не слышишь. Даже раньше, в нашем… моем старом доме, шум в голове не прекращался. Шипит, шуршит, куролесит в ушах…

…ш-шш-шш.ш.шш…

«Его экономика в катастрофическом состоянии, Борис Николаевич»…

…«Нам удастся перейти к рынку с минимальными потерями»…

«Будем действовать поэтапно!..»

…«Освободим цены… сократим гос. расходы»...

нужен.импульс.запустим.ускорим.догоним…

..«Отменяем ограничения на импорт…. иначе денежный навес зада-да-да-давит рынок»..

За сумасшедшего меня держат. Смотрят снисходительно, улыбательно. Безропотно, безапелляционно я соглашался, подписывал, и снова соглашался и снова подписывал. Поэтому я кручусь, как белка, а я ещё не стар. Ах, тебе спасибо, блядь, Егор Гайдар.

Раньше старался не замечать, не обращать внимания. Не видеть. Не слышать, что… грабят… разоряют, жрут, гноят… Грабят, разоряют, жрут, гноят…
Белые, липкие, холодные глисты, черные, как смоль пиявки облепляли мое тело, лезли в голову, в грудь. Лезли, лезли... лезли. Шуршало в ушах, ныло внутри, болело, корежило, издевалось.

…шшчшш-чшч-шшч… грабят… шш-ш…жрут… чшш…

«Иван, что ты об этом думаешь? Худо тебе будет примерно полгода, затем цены снизятся, магазины товарами заполнятся. Только потерпеть немного. Я же обещал стабильность, каждый шобы место свое нашел, помнишь? Полежишь какое-то время. Отдохнешь. Выйдешь огурчиком… Ну?»

… шш-шш…сссс…щщ-щшщ….де-де-демократия и рыыынок… приватизация… ускориться… ускориться… ускориться… шш-шш-шш…

Похер мне, похер, куда вы меня положить собрались. Хоть на свалку снесите и там положите. Вообще поебать.

А в голове -
… де.. де.. де.. ры… рыы.. ры.. за-дадаада… шшшч-шчшч-шшш…
В тишине, поздней ночью, я рвал уши, рассверливал себе перепонки, пытаясь приглушить этот шум, шорох, шелест. Шипит… шипит в ушах, много незнакомых слов, неугомонных предложений. Говорят, - нужно вдумываться, вчитываться, понимать…
Раньше старался не замечать. Не обращал внимания. Но лезут, лезут в голову тараканы, заползают в грудь голодные черви. Один ползет по моей руке. Хочет убить. Сожрать. Сгноить. Видите… видите… видите?..

…Шш-шш-шчшш….ускориться… ускориться… шшчш-шшчщщ-шш…

Так и завертелось кругом. Говорят, что очень хочется, чтобы как «в Европе». Не. Не правильно сказал. В смысле, как «в Европе», разумеется, очень хочется. Но не здоровую нацию, не сытые семьи с морально развитыми детьми, это нахуй никому не сдалось, а чтобы так эдак, как «в Европе» - улицы чистенькие, фасады домов презентабельные, и без всяких унылых харь. Не. Хари, разумеется, и в Европе есть, но там они доброжелательные и улыбчивые, а у нас они хотят в тебя плюнуть или дать в морду. Словом, гавно какое-то.

Кап-кап.
Кап-кап.
Кап-кап.
Пачкаю руки влажной побелкой.
Меня топит.
Дверей нет. Только окна. За ними панельные дома с острым привкусом совка смотрят на меня. Куда же я выйду?.. Что же делать?..

Вбиваю гвозди в свой прогнивший гроб.
Копать на небе так могилу нелегко.
А комья белые похожи на сугроб,
И в облака я погружаюсь глубоко.

А на дворе время было гнусное, перестроечное. Оно тоже смотрело постной, заплывшей физиономией и в молчании жевало Сникерс своими желтеющими зубами.
И я тоже молчал. Молчал и гнил, хотя еще не сдох.
Я весь гнил.
Маслянистый гной капал из моих ушей, закладывал их наглухо. И при этом смердело невообразимо. Но мне было похуй. Я валялся на кровати и пил целыми днями. В такие дни жизнь не вгрызалась мне в глотку. Я слышал хруст снега за своими окнами, слышал звоны разбивающихся бутылок, склянок, стаканов, банок; спотыкался о выдранные с корнем плинтусы; и снова за дверью – де... де… де… ччшшш… Однажды мне почудилось, что меня кто-то спросил – зачем я это делаю. Зачем ломаю мебель, для чего лью воду на побелку, почему меня не находят на кровати. Кто-то говорил, что меня пробовали привязывать, аминазин – 60-60-110 мг внутрь, галоперидол – 8-10-14 мг внутрь. Что-то еще. Не помню. Помню, я говорил, убедительно говорил, что это не я, что рядом со мной кто-то ходит, кто-то делает все это, что он - не я, а я - не он. А когда я открыл глаза, никого рядом не было…

Дз…дззз… ззз-ззинь.
Звоночек.
Таблеточка.
Укольчик.
Спрашиваю, почему они не видят воду. Воды по колено. А мне говорят – воды нет.

Странности со мной творятся.
Я утону. Хотят этого. Чтобы утонул.

Один раз я проснулся неожиданно, резко. Снова из-за воды. Лил кипяток. Некуда было деться, и мои пальцы раскисли, сморщились из-за горячей воды. Не мог ими пошевелить. Приятное и вместе с тем тошное ощущение. Хотелось их сгрызть ко всем чертям. Кап-кап. Последние капли воды прерывают гробовую тишину вокруг меня. Добро пожаловать в мой мир.

One. Вдох.

Легкие становятся грузными, замерли. Я слышу свое сердцебиение. Кажется, что сердце снаружи. Железный привкус совка еще чувствуется на моем языке. Я пытался от него спастись раньше. Мылом, мылом все, зубной пастой, разодрать кожу, чтобы до крови, которая смоет грязь. Насквозь.

Но от этого не оттереться. Ведь панельные дома с безумным привкусом Советского Союза днем и ночью смотрят в мое окно, с его запахом, его манерой себя подавать. Он настолько приелся к моему сознанию, что на каждом моем шагу отражается пыльная горбачевская лысина. Она обшарпалась с течением времени, потому что штукатурка, которой ее покрывали, была дешевой. И запах разлагающейся перестройки в железном ведре в углу. И реклама первого Макдональдса на Пушкинской надо всем этим пыльным дерьмом, от которого я задыхаюсь и чихаю, сука, хронически чихаю.   

Two.

Безразличие, стартуя с .. финишируя на .. . Уши полны воды, сердце отбивается в них взволнованной дробью. Легкие выдавливают воздух из себя. Из меня.
Здравствуй, Боль.

Three.

Все тело сводит судорогой, оно бьется в желании получить кислород. Мышцы мучительно сокращаются и ноют. Хотят наружу. Страшно. Борюсь с желанием вынырнуть. Больно. Борюсь с колкими сигналами мозга, нервами, ногами. Комната плывет. Открываю рот. Пустить воду. В глазах темнеет. Немеет тело.

И потом это прекращается также неожиданно, как и началось. Он пришел снова. Сидит напротив меня и смотрит. Ночь тоже не уходит. С серым лицом в грязной рубашке она пялится на меня, присловнившись жирным лбом к стеклу моего окна. Тук-тук. Потряхивает длинными русыми волосами и стучится ко мне.
Тук-тук.
Ждет, что же я выкину сегодня.

Не могу на нее смотреть. Она зайдет ко мне. Я не закрыл форточку. Скрипит старая рама. Разумеется, я пытался спастись. Пытался закрыть окно. Пытался найти двери. Пытался.. пытался… Но только запачкал руки влажной побелкой.

И он молчит. Смотрит, наблюдает.
Он моя тайна и боль.
Хочет убить меня.
И смотрит заинтересованным взглядом. Ждет, что же я выкину сегодня. Он мне сказал, что я забавный. Под его блевотной пеленой глаз я весь сжимаюсь внутри себя, словно жалкий липкий зародыш проститутки, вот-вот готовой сделать аборт. А он видит, видит меня насквозь, я внутри себя пытаюсь поднять на него свою сморщенную морду, но не могу. Просто дрожу от холода. Я хочу лежать в темноте, вот так съежившись, и ждать когда, он оставит меня в покое и уйдет. Но он не уходит. Ублюдок.
И снова запах, новый запах. Острый, бодрящий запах апельсинов. Пытаюсь схватиться за него, удержать, вылезти наружу. Здесь сыро, липко и гадко, а там снаружи мне будет лучше, там, там, там. Но медленно… медленно ползет ко мне сон, он наталкивает в мой мозг грязную вату с подоконника и перебивает запах апельсинов.

Хлынет из под небес вязкая кислота.
Здравствуй поле чудес, Русская Пустота!

Впервые он пришел ко мне пару лет назад. Когда я был в своем старом доме. Той ночью я проснулся в холодном поту от ужаса.
Посмотрел в дальний угол комнаты. И увидел его. У голой стены на стуле.
Я увидел самого себя.
Тот я сидел в окружении макулатуры. Луна горела ярко. И он работал долго. Полуулыбаясь, он шкрябал шариковой ручкой у себя на коленях. В его глазах смутно вспыхивала какая-то мысль.
Сука. Лежа на кровати увидел самого себя сидящего в сумраке. Той ночью. Пару лет назад.
Когда понял, что я проснулся, он ни разу не поднял на меня головы. Разумеется, я несколько раз хотел вскочить и закричать. Но ничего не выходило. Ничего во мне не слушалось.

И теперь он каждую ночь приходит ко мне и рассказывает истории обо мне. Иногда высокий и широкоплечий в старой черной шляпе и черном пальто, громко хлопает моей дверью. Кричит и присаживается ко мне на кровать. А иногда, наоборот, притихший и смирный появляется под плинтусами моей палаты, и его поблекшие глаза смотрят на меня оттуда.
Но одинаково, и тихий, и громкий, мучит меня тоской и леденящим страхом, заставляет меня сжиматься подобно плоду в утробе еще не убившей меня матери. Понимаете, он говорит со мной постоянно. Липко. Обо мне, о моем детстве. О сестрах. Говорит хрипящим голосом каждую ночь, - «Слу-у-у-ушай, Ванечка», - шепчет, склоняясь ко мне, - «Слушай о своих мечтах и грандиозных планах. Они были забавными, право». Бьет под дых без причины, внезапно. А глаза, холодные, холодные, на меня, - «Но что ты сделал? Ты понимаешь свои дни и ночи, года, десятилетия, века? Страдаешь бессонницей, Ванечка?», - гадливо усмехается, -«Это все ничего-ничего…». А я немел от боли и не мог сказать ни слова.
Мерзкий ублюдок.
Смотрит и кружится надо мной, как будто заботливая сиделка. А в моем мозгу гремит маршем лживая история моей страннейшей жизни с поблекшей лысиной Горбачева.

Отредактировано Russia (2015-02-11 03:03:44)

+2

4


Лежишь ты, гнойный, пьяный, с венами исколотыми, да неосознанный взгляд твой все в точки смотрит, из точки в точку. Нервно, припадочно, словно следит кто, с одной точки и на другую резко перепрыгиваешь, да трясешься, смотри, трясет, авось и сам не понимаешь. Волосы каждый раз к лицу от пота и ужаса прилипают, все течешь да течешь, смотри, силы все да вытечешь, глаза свои цвета Питерского заказа после белых ночей да замылишь, как крыса серая в амбаре засыплешь, загниют, проспиртуются. И уже лежишь, как Ленин, и тебя тоже как бы бальзамируют, да все не о внешнем, все вонь да смрад, все грязь кругом да безумие в глазах, но ты не дохнешь. И уже лежишь, как Ленин, гнилой, но еще вроде как живой, и смотришь. Забрали из тебя призрак коммунизма, выперли, выселили, таблетками выгнали, а ты все держишься, просишь, чтобы вернулся.
  А время, знаешь, мы все дали тебе время вспомнить дальше. Рюриковичи смотрят оттуда, еще не православные, переглядываются. Ночами видел ты огни Перуна, да дары Велеса, да ритуал, совершаемый руками да Кривжи? Али затерялось все в голове твоей, замылось, призрак эдак тебя все никак не отпустит, водка вместо водицы да медовухи...
  С братьями в гости к тебе. Выгоним этого, того тебя, что душит, что пугает, что то ли жив, то ли мертв, забрать тебя к себе хочет, чтобы ты совсем как Ленин - глаза в потолок и моргать по праздникам. А не так было, не так было. 
  В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: „Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву“. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а ещё иные готландцы, — вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“. И избрались трое братьев со своими родам, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене
   Эдакий младой сорванец срывается в комнату, спешит закрыть за собой дверь. Щеки румяны, тело его плотно, как подобает воину будущему, щеки да глаза о младости говорят, да одежды белые, народные.
   Подбегает он к кровати больного, неразумного, становится над ним, наклонившись, и  в глаза заглядывает, ручками своими за плечо берет. Потряхивает. А этот больной, ты это есть, что, небось, не узнаешь себя, да? Не похоже, дескать, это на призрак коммунизма, на Союз. Не было до него ничего, не было и не будет, тебе только пены изо рта не хватает, для призрака твоего, да чтобы обдрочиться на флаг красный, что кровью на полу выцарапан. И зачеркнут. И капитализм там рядом,тоже кровью. Я знаю, ты промышляешь этим делом. Мы все знаем, весь мир, за все 70, а может и четыре сотни лет. А ты таким ты себя давай... не моргнешь даже? Али встанешь?
  - Тятя, Ивано, Московия на Юг выдвигается, на славичей поход, - и говорит так шепотом. Московия, Ваня, ты помнишь себя Московией? Давай, посмотри на эти воинственные племена, когда не было тебя единого. - Земли расширять, на троны князей, за троном и данью, - и такая в голосе уверенность, что правильно делать это, что только так и никак иначе. А потом на кровать залазиет, где-то у стены садится, за тобой-трупом, прижимается, и замолкает. А глаза трупа-Ленина, тебя-жмурика, Московии Пост-Советской, Пост-Руси, пост-Империи, пост-все-на свете. Ты-пост.
Дверь снова открывается и вбегают четыре еще. Ты их помнишь? Великий Новгород, Рязань, Древлянские, Полоцк... Или звали по другому их, али в истории, как пишут ее сегодня, только имя Новгорода является достоверным, а остальные сменяемые пропагандой всякой? Вбежали туда и Половец, и Галич, и Смоленск, и Ростов... детвора, с мечами да в кольчугах, то ли смеется, то ли говорит, то ли кричит, то ли играет, то ли смертоубийством клянется... Детвора-детвора, шумно, у тебя, Ленина, болит голова, но я, как ты сейчас, все лежу рядом с тобой и молча наблюдаю. Кажется, детвора, братья ли, славяне или не являются половцы славянами, ссориться начали, да снова дверь, не затворяясь более, скрипнула, оставшись открытой теперь, и Ольга, что Киевом была всегда, самая взрослая из них, успокаивать ребятишек пришла, да плюшек и блинов, да...

Хватаю я меч, что оказался в руках у тебя, да вскакиваю, да с глазами озорными, не здоровыми, рублю их всех. Кого-то насмерть, кому-то отрубаю руку, другим ногу, только Рязань пока не попался, но он будет пойман последним, после того, как на твоих глазах порежу и изнасилую Киев, ведь так велит древняя традиция, Московия - жестокие и дикие племена, теперь везде несут троны и дань, язычество, да насилием в Киеве православие переняв, да от чего-то крест у тебя на шее так печь начал, чувствуешь? Словно ты горчицу передержал. А я закончу, растерянно осмотрюсь, стяну шлем медный, кольчугу надену, вытру кровь об нее...

...и снова вернусь к тебе, а пока к тебе вернусь, из открытой двери меня в солнечной сплетение, а тебя, будучи рядом, на эту же пику, в плечо, проткнет. И слышишь ты, и я как ты, у нас общие уши, речь иноземную, татаро-монгольскую. И куда-то пропадаю я, но остаешься ты, тебя стягивают на пол, душат, и говорят что-то на своем чужом: "Кланяйся, кланяйся, ноги целуй"... и ты целуешь, ты словно в тот момент, словно в теле моем-твоем, сам не знаешь, не понимаешь, ведь кровоточишь, и на моем месте кровь осталась, а меня нет, это ведь ты - я, а вокруг трупы лежат да братья с оторванными конечностями. Ты бы что-то сказал, я бы остановил, тоже бы,  мы ведь одно целое, у тебя солнечное сплетение кровоточит, да те, которых ты не удержал, встали и ушли, бросив тебя, к Речи Посполитой, да к Европе, да... ГОРИТЕ ЖЕ В АДУ, ПРЕДАТЕЛИ! ДА СОЖЖЕТ ВАС ВСЕХ ОГОНЬ ПЕРУНА! ДО ПОПАДЕТЕ ВЫ В АД, НЕ ПРИНЯВ ХРИСТА В СЕРДЦЕ СВОЕ! ГОРИТЕ ЖЕ, СУКИ, АДСКИЙ КОММУНИЗМ, ПРАВОСЛАВИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ, СТАЛИНА ПРИКАЗЫ ПРИДУТ ПО ДУШИ ВАШИ! ПОЦЕЛУЕТЕ ЕЩЕ НОГИ МОИ МОСКОВСКИЕ, ДА ТЫ, КИЕВ, ДА ВСЕ БУДЕТЕ ЕДИНЫ, ДА ДАВАЙ ЖЕ, МОНГОЛ, УДАРЬ МЕНЯ В ХАРЮ, ГОТОВЫ МЫ, ДА ЦЕРКВИ ТЫ НЕ ТРОНЕШЬ, НЕ ПОСМЕЕШЬ, БАСУРМАНИН!
Мы вместе кричим, громко, извиваемся на полу, душим себя, а никого уже нет, ничего уже нет, ты один. Как личинка.

  Прибегает доктор, ты его отталкиваешь, прибегают еще три, знают - ты особенно буйный, вкалывают тебе  Амитриптиллин да Фенозепам, да в лошадиной, да в медвежьей дозе, да знают, что еще и "овощное" тебе надо, чтобы ты отключился, провалился невесть во что, да чтобы.... связывают, заматывают, закидывают на кровать. Лежи.
    Привязанный, замотанный, ты валяешься. Жжется то место, где крест горел, где пика была, а тело ломает. Словно глаза из газов, словно двигается в них что-то, а под кожу пустили воздушный шоколад, чешется и холодит одновременно. Пятна перед глазами, смотри в потолок, ты больше никуда и не можешь.
   И тут ужас.
   Он. Я. В черном. Стоит над тобой, хмурится. Руку, перчатку сняв свою кожаную, тяжелую и холодную, словно тысяча мертвецов, положил тебе на лоб, на глаза. Хотел надавить, выколоть, но запах табака и кашель знакомый тебе до дрожжи, заставил меня, то есть тебя, остановиться, обернуться. Он итак прям и статец, на показ в любую минуту суток недели, однако отдал военный знак почести высшей, отчеканил: "Как пожелаете, Товарищ Сталин. Больной Иван Брагинский, диагноз: дикий капитализм, враг народа, про-американский агент. Так точно, товарищ Сталин - к нам, мертвым, такого не пускать".
- Тебе нет места в светлом коммунистическом будущем, - отчеканил я себе, тебе же, на ухо, нехотя убирая руку и выйдя. ОН попросил. Ты уже боишься, ты боишься меня, этого голоса, этой силы, что однажды я заберу тебя, выдавлю глаза, черт знает сто могу еще, ведь ты помнишь меня, себя, тогдашнего, тогда. Но когда он, я, ты, мертв - бояться стоит еще больше, это ужас, ведь мы, с товарищем Сталиным, уже не живы. Уважать приятно только мертвых. Понимаешь?
  Вы остались наедине. Ты, обмотанный, словно труп, ты хочешь умереть сейчас, но и подняться из последних сил. Слышишь шаги. Медленные, уверенные, неторопливые. Чувствуешь запах дыма,  в твоей головы четка трубка и рука, что не работает и держится за подкладкой. Чувствуешь, что он остановился где-то близко, совсем близко от кровати. Стоит и курит. И смотрит на тебя.

   Тогда, на Ялтинской, вставали все. Ты же не хуже старого Черчилля? Ты чувствуешь, от волнения  у тебя проступил пот, забилось сердце, ускорился пульс, ты словно ласточка, борешься с пятнами и хочешь хоть глаза, хоть голову. хоть палец повернуть. Увидеть Его. Отдать ему честь. Ты навсегда в нем.
Кумир призрака коммунизма дымит. И молчит. Ты бы душу, нефть и газ, все что угодно отдал бы, лишь бы он заговорил. С тобой. Как тогда. В прошлом. С тем тобой. Снова.
[ava]http://hetalianwd.rolbb.ru/img/avatars/0011/39/00/65-1421535304.png[/ava]

+1

5

«Посмотри на него»: звенит звенит разбитым стаканом в ушах, ноет где-то здесь, внутри, в области моего сердца. Я смотрю смотрю смотрю, честное слово, смотрю, но никого не вижу. Высасывающее ощущение беспомощности между лопатками.
«посмотри посмотри на него»: скребется металлом у меня под кожей. Пытаюсь двинуться дернуться встать. Как глухой лежу, как оглушенный. Режим ограниченной функциональности.
«ПОСМОТРИ ПОСМОТРИ ПОСМОТРИ» – жалобно просит в ушах, колючей проволокой обматывает мозг. Бессмысленность каждой попытки телодвижения.
Липкий страх червями вползает мне через ноздри прямо в душу. Он видит меня, а я больше никогда его не увижу. Он не говорит со мной и больше никогда не заговорит. Я не нужен ему другим, но больше никогда не смогу быть им.
Он там, в холодном марте, с горою красных астр в земле стены Кремля, а у меня больше ничего не осталось. Отобрали одного идола, второго, третьего, в карман насыпали борща, чтобы хрустел им по снегу в попытке услышать частоту колебаний своего сердца на холоде.
Я никому не нужен. Я не знаю, как оказался на периферии, ведь я всегда был центром.
Всё изорвано скомкано брошено сброшено
Беспощадное осознание ломом ужаса гвоздит меня к кровати. Давит. И я балансирую где-то на грани яви и сна.

Снова все меняется
Свисток машиниста, стук колес
Поезд поезд поезд поезд мерцание ламп... Тревожно! Тревожно! Вагон, вагон и еще один, еще, еще, гравий щебечет под рельсами. Меня ослепляет это яркое, летящее, шумное.
рельсы рельсы рельсы. Все хрустит и куролесит кругом.
Качается вагон, сквозь леса человеческих тел, сквозь груду смрадных развалин плоти. Впереди тоннель, всасывающий в себя прошлое, время. Не моя остановка – его. Я стою в тамбуре, в бесконечно длинном вагоне, продышав малюсенькую дырочку в инее на стекле, и вижу, как безмолвная тень его бредет по снежной целине перрона, оставляя за собой легкий запах сгоревшего табака и кисло-сладкий запах моей сгоревшей жизни.
Хлопает тяжелая дверь. На мгновение врывается ко мне незабываемый запах среднеазиатской пыли, и в глазах моих запрыгали темные круги от воображаемых вспышек разрывающихся мин, слабое позвякивание гильз на камнях.
Их слышу лишь я?
Звуки войны. Я не один в вагоне. Вдруг кто-то выдавил из меня весь воздух, все внутри меня похолодело. Негромкий надтреснутый голос акустической гитары:

К вам обращается фонд помощи участникам боевых действий в республике Афганистан...

Напряженно шевелит губами одними старший сержант, остальные молчат. Покалеченные. Холодно глядят в мои испуганные глаза – вот так: глаза в глаза.
А поезд все рвется и рвется сквозь темень, возрастает скорость, лихорадочнее дергаются вагоны, и меня мотает из стороны в сторону словно пьяного. Держусь за поручень, чтобы не упасть, но у меня трясутся руки. «Нервишки, нервишки, Ванечка, никуда не годятся. Плачет, ох, плачет по тебе белая пижамка…» – его, мой голос, ядовито усмехается в моем же сознании.
За окнами поезда километры бесконечных спусков и подъемов, в которых даже краски при +50 градусах кажутся какими-то тусклыми, будто в никудышных копиях фильмов 1960-х годов, снятых на пленку «Свема».
Меня засыпает раскаленным песком со склонов безлюдного кишлака. Колотит от нахлынувшего ужаса. Я пробиваюсь, рвусь, хватаюсь руками, но не могу выбраться на поверхность. Меня втягивает в эту угольную темноту, из которой я никогда не выберусь, а перед глазами вдруг на цинковом фоне запрыгал ровный и жирный титр – «ГРУЗ 200».

Я просыпаюсь лихорадочно болезненный, вскакиваю с кровати. Больше ни за что не лягу в нее. Меня трясет всего. Взглядом отчаянно ищу помощи у окна, но оно меня не успокаивает.
Ночь из него не уходит. Она лишь переоделась, сняла с себя свое блеклое черное платье и делает вид, что ее нет рядом со мной.
Как в горячке ищу ищу ищу… ищу под тумбочкой, шарю по пыльному подоконнику, под кровать залезаю, но не нахожу того, что искал, только машинку с корявой иглой – остальное отобрали. Пинком опрокидываю жестяное ведро, просто так, из вредности, и уютно устраиваюсь в углу комнаты. Я затихаю. Я замираю.
«Ну как ты, Ванюша?»: тихим эхом голос Наташи. Скорее всего, мне это чудится, но это неважно. Я все равно улыбаюсь и разговариваю с ней.
– Все хорошо, мне нравится. Кормят на убой. К Пасхе, думаю, зарежут.
«Дурак»: снова улыбаюсь ее фантому. Я не вижу ее – перед глазами белая пелена, хочется потереть их, но руки меня не слушаются, не сгибаются пальцы.
– Только все время предметы меняются. Та тумбочка любит прикидываться мертвой птицей, и кровать балуется, знаешь, оборачивается бездонным колодцем. Я боюсь в него упасть, поэтому решил больше не подходить туда.
Глаза куда-то в небо. Серый потолок уже несколько недель (месяцев? лет?) заменяет мне небо. В какой момент во мне что-то надломилось?

Чувствую себя странно, как будто в жизни меня нет, только тело ужасно ломит. Вены бродят и бредят. Так заебало все. Хочу свернуть себе шею.
В носоглотке отвратительный букет из фармакологических запахов и вкусов. Каждый вздох обжигает мои легкие.
Они знают, что мне нужно, но попрятались, уползли все под плинтусы, туда, под пол. Я не могу до них добраться, хотя много раз пытался. Как белые насекомые разбежались. Боятся, что сорвусь. Меня боятся. Падлы.
Утонуть бы насмерть. Разъебать бы тут все и приколотить себя досками под иконы и могильные плиты во славу дотлевающей перестройке.
Трясет так, что зуб на зуб не попадает. То в жар, то в холод, хочу то ли согреться, то ли сползти по стенке и сдохнуть. Кулаком в железную дверь, еще раз и еще, чтобы костяшки пальцев до крови, чтобы вся шушера в белых халатах из-под плинтусов повылезала. Боятся меня. Думают, что сорвусь.
Приходят, говорю им: под матрасом лежит мой золотой запас, его почти доела тля. А мне в ответ: нет.
Смешно, чертовски смешно получается. По комнате эхом слышу свой заторможенный смех, мне так противно, но я не могу остановиться. Я все проебал. Хочу вырезать лезвием у себя на лбу «дурак». Гласность по венам на руках щекочет: зудит, чешу, зудит сильнее. Вот бы доширака со вкусом займов МВФ. Странные мысли сейчас думаю, да?
Да, да, нет, да. Голосуй сердцем.
Да, да, нет, да.
Да, да, нет, да. В висках стучит маршем.
Скорее всего, я достиг самого что ни на есть дна Кольской скважины, когда решил ширнуться в сухую. Просто так, ничем, в сгиб локтя, вот сюда. Я давно знаю, как надо. От знакомой колючей боли на мгновение полегчало, а потом обманутую вену шарахнуло, словно током. Аж на полу скрючился. Тошно и больно, нервы скрутило узлом. Мне опять смешно. Хочу повторить снова.
Да, да, нет, да.
Да, да, нет, да. Меня колотит всего. Тянет к холодному полу из кафеля. Сон подходит медленно, тягуче медленно, начинает наталкивать в череп старые вырезки прошлогодних выпусков газет. Безликие серые клочья с монотонным строем предложений о купле-продаже делаются рыхлыми, давят на мозги. Сознание гаснет.

Снова поезд, снова дорога! Огромный механизм, величественная машина промышленного переворота мчится сквозь вьюгу. Гудит. Голова кружится. Кусты и деревья пролетают за стеклами с бешеным ритмом, жарко в вагоне, нечем дышать. Все окна нараспашку, но я не чувствую ветра, я задыхаюсь.
Дорога скорость поезд
поля, леса, поля, поля, окна вагонов, снова дорога. Деревни, города, мосты, железный грохот усиливается. Крутит-крутит поезд железные и каменные километры моего прошлого. Сквозь зиму, сквозь время мчится по рельсам.
Хлопает тяжелая дверь. Я не один в вагоне. Все зарябило кругом. Проявляются, как на пленке диафильма, силуэты моих сестер. Я окликаю их, но не получаю ответа. Наташа пожимает плечами, оглядывается по сторонам. Дескать, не знаю я, где Ванька. И тут мне становится по-настоящему страшно, потому что Ванька – это у нас я, и вот же я сижу, у них на виду, а Наташка меня не видит. И Оля не видит, и вообще никто. Вот же я, вот! Посмотрите! – я им кричу, громко кричу, но они меня не слышат.
Потому что никто, никто почти никогда не слышит, как разговаривают мертвые. Даже если они не просто разговаривают, а очень громко кричат.
«Противно на тебя смотреть» – я вздрагиваю. Я сижу в поезде, в бесконечно длинном вагоне, и за скрипучим заплеванным столиком напротив меня уселся человек. Я не вижу лица его, не вижу под грязно-желтым светом лампы.
– Кто ты? – еле слышно лепечу я.
«Ты»: со смешком отвечает мне. Моим собственным голосом. «Не узнаешь что ли?»
– Нет, – все мои внутренности съеживаются, я не могу вздохнуть.
«Да хватит поясничать»: резко приподнимается и придвигает ко мне свое лицо. Господи. Наверное, так и сходят с ума, так седеют за одну секунду. Я увидел свое же лицо. В голове закрутились бессвязные мысли, отдельные друг от друга слова. Я вскакиваю, быстрыми шагами в тамбур, а он, я, за мной по пятам.
«Да уж, Ваня. Такую семью разломал. Крепкую семью советского дома. Разъебал в дребезги свой теплый советский очаг. Кругом одни руины» – он стоит передо мной в грязном тамбуре, стоит, лихо заломив на лоб фуражку, и насмешливо наблюдает. Я весь скукоживаюсь под его длинным сильным взглядом, и в какой-то момент у меня подкашиваются ноги, я падаю, а упоение полетом захватывает меня…

…И вот адмирала Колчака привели на расстрел. Но по правилам самый старший по званию должен был отдавать приказ о расстреле.

– Нахуй всех выводите. Из Германии, Польши, Чехословакии. Только так будет правильно. Скажите, что я готов считать их интересы своими собственными.
Не буду поворачиваться к Козыреву, буду стоять и глядеть в холодное окно, буду видеть, как он снова подойдет, насмешливо улыбнется, по ту сторону коснувшись стекла своими ледяными пальцами, и сразу растворится, исчезнет в рябом свете. Днем я не боюсь его. В это время суток он приходит лишь снаружи.

Тогда он стал сам командовать своим расстрелом.

– Поедешь? Джонс будет рад тебя увидеть, – мгновение я думаю, а затем киваю. Хочу стать частью их мира, хочу, чтобы поняли – я не являюсь им. Он – лишь пережиток фантом старое кровавое прошлое, которое я хочу забыть навсегда.
Убеждаю себя в этом день за днем, год за годом, и порой сомневаюсь, действительно ли я в это верю или только прикидываюсь верующим. Молитвы о вступлении в НАТО бубнит мой президент, а сам я давно забыл, как правильно креститься.
– И о разделе продукции я подумал. Свяжитесь с подрядчиками, какую-нибудь хуйню проверните. В общем, сами что-нибудь решите, только не трогайте меня. Я в этом не разбираюсь.
Вены зудят, я падаю вниз с большой высоты, а потом поворачиваюсь и смотрю на министра, так, как будто совсем не разбился о кафель буквально мгновение назад.

На него навели ружья и он крикнул: «Пли!».

Отредактировано Russian Federation (2018-07-08 15:12:50)

+2

6

Я знаю, что не всегда валялся на полу. До этого, к примеру, валялся под кроватью, когда хотел доказать им, что не прячу хлеба под матрасом, что не оттого вовсе тараканы. Их я съел. А лапки отправил по почте. Кому? Не знаю, не помню, но как отправил, так они сказали, что в этот раз обойдусь без новой дозы, что и так сойдёт, мол, хлеб прячу, вот его пускай и жрать. А я не прячу. Потому и спал. И на поддоннике ка-кто тоже пытался, и даже стоя. Тогда у меня была мысль повеситься на простыне, но не получилось. Говорили же, что только если меня на части, если я укомплектуюсь, отрежу себе руки, ногу или хотя бы хуй, на крайний случай - тогда да, тогда процесс пойдёт и я, может быть, сдохну. Не не уверен, что я хотел. Потому что издыхать, быть на грани издоха, думать об издохе, но не издыхать - это же моя, мой, мой, я, понимаете?  Но долго я там не лежал. Сверху давило, со сторон плющило, и не биться ничем, кроме локтя,локтя, когда скручивало. Вот я и перестал. Но и с матрасом было тоже покончено, чтобы не говорили, что я чего-то там много, чего-то там нет, что, блядь, всё я не так, блядь.
Так вот, я знаю, что валялся на пол. А под плинтусом похоронена вековая пыль, впитавшаяся кровь. Где-то я даже видел пятно с тех ещё времён, когда малые убивались за земли. Время прошло, смотрите, как отстроили, да? А пятно всё равно прорастало. Я как-это это Мухмеду рассказывал, а он только и говорил мне, вытаскивая мой хлеб из-под матраса, своим ломанным русским: "Толко лоб у тэбеа пророс, Аллах. Пророс, плэсэнью, как ты сам. Не ты я, ай эй-эй". Он вообще приходил иногда, рассказывал что-то про жизнь свою тяжелую, про то, как их соседей я ему натворил, что границы с Афганистаном. Много рассказывал, но я не слушал, только смотрел, как падали крошки. Мухмед приходил, уходил, а я лежал, и только злился, что снова всё будет так: мне не поверят, постоят молча, покачают головой, а бейся головой о стену, бейся головой о стену, а если мало головой, то расчёсывать рынку на руке. След, нарыв, хуй пойми что, мне нравится сам процесс. Оно так хорошо дополняет, гамма, укол, и по пальцам бьют, мол, инфекция. А я смотрю, улыбаюсь, и все равно расчесывают, расковыриваю, когда пальцы слушаются. А потом выдавливаю гной, иногда с кровью. И картинки в памяти, и тепло становится, и как не моё вовсе: не знаю я, что такое кровопускание, и как сыночку Его тоже кровопусканием, и как порвали потом, только не кровопусканием, тоже помню. Но, если честно, удовольствие и тепло эти быстрые, судорожные, потому что если я долго вспоминаю, то приходит Он, я, этот, тот. И начинает молиться, про уголь рассказывать. А когда мы тут все вместе, то мне вовсе места нет. Молитва и Ленин, дороги и космос, крестьяне и погони. А я лежу, трупом, на полу, на кровати без матраса, который я скинул, ну, вы помните, да, иногда жмусь к стене, и хочу только, чтобы он ушли. Я не такой. Я не такой. Не такой. Не я. Такой.

Мне так заботливо перевязали руку, и даже нарядили. Я сам захотел. Чтобы обязательно с бирками, чтобы было видно, что Париж, что я тоже - как они. И самолёт, непременно Бойнг, и улыбка, хотя я не улыбаться. Русские не улыбаются, они красивы грустными лицами, философией и тяжестью в самом своём существовании. А я же русский, да? А русские это? Много-много всего в голове. Скандинавия. Свинья. Славяне. От слова Слава. От слова Рабство. Я не знаю, но руку перемотали хорошо. Почти ничего не видно, если только под бинты не заглядывать. Людям ведь не надо заглядывать, правда? Я видел очередь у первого МакДональдса. Значит, и с деньгами всё хорошо - ведь ходят, вот прямо с тех очередей ходят, да? Я для этого не нужен. Я и полежу. Ещё. Снова. Я потому, что и не нужен, не таким буду, да? Мог бы лежать, но ягу ещё раз потом, когда приеду. А сейчас не надо показать и бирки, и ботинки, и что я... не умер. Думаю, что руки не трясутся, мне бы хотелось верить, но вера - это не уколешься, не вштыришься, не измеришь в граммах, не сложишь в банку на полку, да? Я знаю, что это - моя вера. И рву, рву, снова рву. Живу возможности, дикий, дико; рву от тошноты, от себя, от мыслей о дошираке. Рву, чтобы рвать. Умираю, чтобы не умираю; хочу умереть, чтобы умирать. Когда умираешь, когда всё-таки случается, говорят, обновление происходит, становишься новым человеком. Я сто лет умирал, и теперь достаточно умер, чтобы перестать быть теми всеми, чтобы не быть им, правда?

Костюм сидит хорошо, и прямо ка кони, как по телевизору. Прямо как когда говорят в НАТО о каких-то угрозах, только я, правда, не понял, о каких, но вместе было бы круто о них говорить, да? Или так же хорошо, как когда топтался-топтался, а мне доширак. В общем, выгляжу я достаточно представительно, чтобы американец, как меня увидел, разулыбался сразу.
А в небе высоко-высоко. Я отвык отвык от высоты. А ведь всегда любил высоту.

***
Высохший, отёчный, и глаза вечно-тупые, вечно-пьяные, открытые миру, да частями не теми. Задом, а не передом. Фред видел, что всё настолько плохо, что великолепно, и уделял всему этому равно столько внимания, сколько и требовалось - ты не забывай, Ваня, ладно?Работай, лежи, лежи, укольчик в вену правую, левую, а потом в бедро. А я тебе рад, ты только подписывай, не забывай и задавайся вопросами. Вы же, слэвьяне, философа, да? Нет? Но да что мы вокруг да около. Давай поговорим о том, о чём так любим: о вере. Я печатаю верю, я издаю веру и, стало быть, я твой Бог. А Бог всегда слушает. Тебе не стоит знать, что отвечает только тем, кто работает во благо Его. Единственная и простая мысль протестантства. Здорово, правда? А ты работаешь? А я цирк люблю. И знаю толк в извращениях. Только улыбайся шире. Я люблю развлекаться в цирке.
- У меня здесь классно, да, Вань? Тебе бы тоже так отстроиться круто, ага? Обуз нет, дышишь полной грудью, можно и архитектурой заняться, а ещё бы еды больше. Что, как тебе Сникерсы в каждом киоске? - и улыбается, и улыбается, и прямо как со своих. Пауза небольшая. - Хочешь? - но, конечно, не Сникерсы. Бог воздаёт.


***
Конечно, блядь, хочу. И чтобы снова ковыряться пальцами. Таким не принято хвастаться прелюдно, да? [ava]http://hetalianwd.rolbb.ru/img/avatars/0011/39/00/65-1421535304.png[/ava]

+1

7

Скажи, Альфред, я правильно выгляжу, а, каково? Повернусь влево, повернусь вправо, покручусь вокруг своей оси, чтобы ты посмотрел. Случайно задравшийся рукав отдерну судорожно: там плесень, я еще не успел ее оттереть. Скажи, скажи, Альфред. Боюсь подумать, что ты, вы все решите, что я не стараюсь. Что на самом деле не хочу измениться, что не желаю, чтобы «как в Европе». Бесполезно объяснять человеку всю жизнь жующему шнурки от ботинок, что такое аромат дыни, да? Но я ведь очень-приочень стараюсь.
В моей стране даже новый праздник появился. С целью «смягчения противостояния и примирения различных слоев российского общества». Вместо демонстраций и военного парада прощание обид и самостоятельное покаяние в прегрешениях. А прощать и каяться я хорошо умею. Ведь у меня есть плавленые сырки, это у русских любимое блюдо. Я вообще уверен, что бы с нами жизнь не делала, нам все ни почем, потому что у нас есть плавленые сырки, и мы дружим.

Но мы, конечно, говорим не о сырках. Пункт 3, пункт 4, протокол, приложения, подпись. Я не понимаю смысл того, что написано, но ты говоришь так убедительно и рассудительно, что у меня не возникает сомнений, да только мы все не о том и не о том. Мне хочется поговорить о сырках, о дружбе, о дошираке, ведь я же не зря тер щеткой, зубами вгрызался, лишь бы изжить эти проклятые красные нарывы, скоблил, скоблил усердно, да отдирал кусками, шматками эту чертову плесень, слоями как пожелтевшие обои в старой пыльной хрущевке. Ну, скажи, скажи, наконец. Но ты не говоришь, лишь твердишь: подпись, подпись, подпись. А у меня в глазах уже рябит от этих каллиграфических пляшущих букв разных размеров, зачем такой мелкий шрифт? Я туплю, нещадно туплю над бумагами, а ты терпеливо отвечаешь на мои вопросы вроде «а какое сегодня число?», «а с какой буквы начинается моя фамилия?», и знаешь, сам в толк не возьму, спрашиваю ли я нарочно или действительно тупой, у меня все смешалось. Мне повезло, что я русский, ведь нам, как водится, думать не надо, ха-ха. Смех напускной, я не умею улыбаться, хотя я способен напрячь определенные лицевые мышцы, чтобы ты порадовался, ну или какую реакцию ты обычно выдаешь, когда я пытаюсь делать как ты, а у меня нихуя не получается. Кстати об этом, ты уже читал мою новую Конституцию?
Подпись, подпись, подпись, да ебаный ты нахуй, я хоть на лбу у тебя распишусь, только поговори со мной. Ведь, смотри, Альфред, я почти оттер с кожи всю плесень, хочу показать тебе, да не могу, потому что едва я задираю рукав, я снова вижу, как разрастается новая метастазами, и если ты увидишь, то не поверишь, что я старался.
Опять по новой. Едва отдираю от себя очередной кусок, меня пробивает судорога, нервы натянуты до предела, мне больно, но это всего лишь боль, а не конец света, правда? Только не подумай, что я конченный или психованный, просто я импровизирую, ведь никто не объясняет, что мне делать, чтобы «как в Европе». Как присобачить новые обои на голые стены бывшей советской хрущевки, когда выгрыз с них даже слой газет? Снизу, сверху, с жопы? Чтобы замок в горах и золотые лебеди с хрустальными уточками в пруду, чтобы и сникерсы, и баунти и далее по списку, ведь я же именно этого хочу. А все не получается. Верчусь и так и сяк, на голову встаю, челом оземь бьюсь, а все не Европа. Хуй его знает.
Слышу тебя, но не слушаю, не могу связать твои слова в единые, цельные предложения и провести причинно-следственные связи между ними. Я балансирую где-то на грани яви и сна, хочу в себя прийти, но не могу. Лишь трогаю свое лицо ледяными пальцами, а в следующее мгновение с ужасом осознаю, что мои руки лежат на столе.
Он смотрит на меня пристально и улыбается своей типичной улыбкой, а в моей голове в этот самый момент:

…рррр..гррр…позооор-рр-ррр… врр-рааааг…ррр-р… рр-разорр-ррююю…рррггрр… статья 58… пункт 3… пункт 4… пункт 5…врр-раг…

Набор раскатистых «р» отбивается дробью в ушах:
…позор..позор..позор... пункт 3.. пункт 4.. откуда это?.. что это?.. позор..позор… аа-а-а-а.. вот она, вот она мысль, нашел, почти поймал ее… а-а-а...

И потом вдруг все заканчивается, и я оглядываюсь осмысленно, вспоминаю, где нахожусь, а рука одного из моих дипломатов лежит у меня на плече, все это время любезно удерживающая меня в вертикальном положении. Кажется, я отключился прямо за столом, но мне даже не стыдно, никому и дела нет, а мне тем более, я вообще приехал для виду благоприятного, для интерьера.
Фокусирую взгляд на тебе, а в мыслях лишь бы не сморозить очередную херню невпопад. Потому что я ни бе, ни ме, ни кукареку, на щеках до сих пор ощущение прикосновения могильно холодных пальцев, но я улыбаюсь, потому что положено улыбаться, когда тебе что-то нравится:
– Хочу, чтобы было как у тебя, мне нравится Вашингтон. – Я как будто с содранной кожей. Все мои реформы – лишь жалкие потуги во имя отсрочки смерти больного, но я уже потерял сознание, я нахожусь в коматозном состоянии, а все в толк не возьму, все надежды положил на макароны быстрого приготовления.
Эх, Ваня, Ваня, наивная ты душа, ветер-ветерок.

+1

8

Весь мир смотрел на меня с открытым ртом. Всегда. С самого моего блядского, исторически уникального, значимого и открывавшего перспективы мира-без-войны колониального будущего для великих наций. На меня смотрели с открытым ртом, представляя, сколь золота, ресурсов и земель можно найти там, за океаном, когда вместо индийских специй нашли не путь в Азию, но Новый Мир. Т.е. меня, с самого начала многообещающе, да? На меня всегда смотрели со слюнями во рту, торчали и боролись за право убивать моих коренных жителей, травить их холерой, сжигать, убивать, отстреливать, пытаться наставить на путь цивилизации. Мне всегда вбрасывали отходы мира, чтобы я потреблял, пока другие процветали. Это всегда проделывали со мной европейцы, видевшие в далёком и слабом путь к своему процветанию и благополучию. Скажи, Вань, знакомо, да? Твоя история появления совсем иная, ведь это ты стягивал всех кругом, убивая своих для обретения земель, но мир всегда смотрел на нас одинаково, не обманывайся, давай просто будет честными. Ты был отделён холодами и расстояниями, а я неизвестностью и двумя океанами. Нас пытались нагнуть и использовать все, но в итоге танцевали под наши дудки, только и пытаясь что затянуть в свои войны. Тебе не нужна была Первая Мировая, мне вообще было похуй на всё то, что творилось до неё - это не наши войны, а их.
Вот только твоя монархия и культура - она всегда стремилась подражать им, а моя, какая ирония, строилась на их генетике, задавившей и кровью выведшей то, что было заложено в моих диких, свободных и гармонировавших с природой землях. Потому сейчас мне насрать на природу, а тебя она вообще никогда не ебала. Посмотри, как мы похожи, посмотри.
Потому что мир до сих пор смотри на нас, истекая слюнями, только у тебя нихуя не получилось сделать с этим, ни чёрта не получить. Я поставил себя в величие и незаменимость, в проникающее в мозговой код знание о том, что я есть, а ты... а ты никогда не заходил дальше запугивания. Мы всегда были страшными, мы дружили, мы соревновались, но эволюционировал в этом всем один из нас. И это не ты.
Мы чертовски похожи по отношению мира к нам, и будь их воля, они каждого из нас порвали бы на части, отцапав себе по куску.Вот только наше отношение к ним, Вань - вот, что разное. Я умею использовать и не замечаю, словно бы, когда сам становлюсь использованным, и даже если так, то это всё равно мне выгодно. Мои коренные жители были истреблены, вписали в мою суть безжалостность и жестокость, и тоже самое случилось с твоими (сколько раз ты лично разрушал Киев, культурный центр всех славян, не принадлежавший тебе по праву, а?). Но ты так ничему и не научился. Ты... ты, Вань, дегенерат.
Теперь и мне пора смотреть на тебя, как другие. Не как на союзника, ни как на конкурента, ни как на того, от сотрудничества с кем можно получить денег и стабильности там, где нет моей ноги - нет, всё это более теперь не подходит тебе, я это в пизду четко увидел. Даже грустно как-то, знаешь? И противно. Я испытываю... отвращение. Это то, на месте чего у нормальных людей расположилась радость, вот только мы с тобой не нормальные, кого обманывать. И не люди вовсе, хоть собственные интересы и являются тем единственным, что движет нами. Мы не люди, но созданы ими. Мы - их (по)следствие и гротеск.
Да, чёрт подери, мне противно смотреть на тебя. Я улыбаюсь, сижу представительно, самую малость расслабленно, как и весь мой образ. Смотри, подписывай, подписывай, неси свой ёбаный бред, а я буду делать вид, что это дохуя классно и мне нравится. На деле - нет. Мне не нравится эта плесень, эти ебаные нарывы. Я смотрю на цвет твоего лица, на эту пустоту в глазах, и знаешь... кажется даже готов признать, что скучаю по Нему. Он, кончено, говнюк, пиздабол и раковая опухоль, но с ним хотя бы можно было разговаривать. А если не разговаривать, то что другое, но - можно было. Он продолжал традицию, занимал меня чем-то, двигал вперед, да в конце-то концов рвал бумаги в приступе алко-силостении, орал нелепые обвинения под давлением красного или просто не приходил на встречи, как и я игнорировал приглашения на них же с его стороны. Представляешь, Вань? Представляешь, насколько жалко, низко и мерзко ты выглядишь сейчас, что я даже на подобных мыслях ловлю себя, беззвучно вздыхая и переглядываясь со своими дипломатами?

Мы, конечно, все что можно со своей стороны делаем, но не все мы можем. То есть мы можем, но совесть нам не позволяет.
Потому я.. здесь посплю. Содру пласт коши, вон здесь, и вон там. И брошу монетку в Енисей. Монета - деньги, а деньги надо ценить. И зарабатывать. За деньги можно купить пачку заварных макарон. И Баунти, чтобы почувствовать райское наслаждение под шум, о котором потом можно снять какую-то Бригаду. Нам нравится. Мне нравится. Вена в ноге, кажется, закупорилась. Инфекция, игла-то использованная, нет? Или я просто промахнулся. Надо было сразу в мозг через висок. Хорошо, в следующий раз буду умнее. Русские славятся своим умом и сообразительностью, нас всегда за них боялись.

Когда ты заснул я молчал. Я просто, сука, молчал. Не знаю, смешно ли мне было, в шоке ли я находился, культурное ли это ожидание, злорадство или отвращение. Но я просто не мигая смотрел на тебя, не шарахнувшийся, и ждал. Ждали твои дипломаты, мои, и словно бы никто ничего не видел, всё нормально, а я просто, блядь, смотрел, почти проделал дыру в твоём тупоголовом пропитом мозге через лоб.
Ты, Вань, мёртв. Не жилец. Не личность. Не только сейчас, а всегда был. Мертвые не любят живых, потому ты сопротивлялся, реагировал, создавал проблемы тем, кто желал жить, и угрожал затянуть других, ещё не умерших, за собой, тащить мёртвый груз двести на четверть суши. А сейчас ты просто... ты попал к живым, а в тебе самом, как оказалось, ни жизни, ни мозга для того, чтобы сделать с этим что-то. Ты неспособен брать ничего, если это не земли и не ненависть, и это твоя самая большая ошибка, заложенная в кровь. Тебе дали шанс лишиться страданий - правда дали - и заочно понизили градус ненависти к тебе, а ты... А ты что? Ты как всегда: нихуя не знаешь, нихуя не понимаешь, не чувствуешь жизнь и сам делаешь так, чтобы тебя использовали. В который раз не справляешься. В который раз позволяешь делать то, на что бы я не согласился, за что я рвал всех, даже канадцев, с которыми у меня особая близость. Ты. Просто. Ничто. Я не вижу перед собой никого, ничего, ничто. Просто, сука, спящее тело, пока тебе дают возможности и одновременно с этим вставляют по самую глотку. А тебе, похоже, поебать на оба действа. У тебя одни макароны, сникерсы, кока-кола и немецкое пива. А ещё дешёвое порно, у вас вдруг появился секс, хотя дети как-то не очень. Всё не как у остальных, хотя казалось бы.

В победе не сомневаюсь, слабонервных прошу не суетиться, и пусть они там не торопятся со сменой портретов, понимаешь. Я люблю, когда портреты висят долго, реформы ведь не рушат всех традиций, да? А разве кто-то сомневается? Единожды, дважды, кто? Не я. Молодых - дальше и на панель, старые знают, опытные. у меня у самого любят старых не меньше водки. Возраст политика — 65 лет, а после этого он впадает в маразм. А кому вредит маразм? Мне всегда нравилось это слово. Особенно применять его к внешнему миру. Маразм. Порождает хлеб и зрелища. А у меня, кажется, волдырь подмышкой. Красный, гноится на больном месте. Точно не буду лишний раз руку поднимать. Смажу звездочкой и промокну настойкой сирени. 


Хорошо, я согласен. Хочешь ещё один завод газировки? Держи сразу два, да чтобы и в столице, и подальше. Мне не жалко. Пей, наслаждайся, тони. А я просто молча подожду, излучая понимание и улыбаясь, пока ты оклемаешься. За столом. Прямо здесь.
- Все хотят, - лишь добавляю я с улыбкой, всю гамму которой ты просто неспособен понять. Я констатирую. Я ставлю на тебе точку. Я теряю интерес и не знаю, получаю ли от этого удовольствие. Я не воспринимаю тебя настолько, мне неважно и мертво стало вдруг настолько, чтобы упустить Левински. Но это же не ты мне потом пришлёшь весточку "на что-то способен", да? Я знаю, что не ты. Он тоже скучает, не только по себе самому. А пока Клинтон улыбается вместе с Хилари, у меня образцовый Белый Дом. У тебя тоже есть Белый Дом. Поздравляю, ты на шаг ближе к Вашингтону.Ты тоже пускаешь слюни. Как и они все. Просто теперь другие. Это, наверное, даже мило. А я снисходителен. С этим покончено. - В Вашингтоне принимаются все решения, Иван. И кому товар, и от кого товар, и кому больше свободы. Знаешь, у меня вот каждый штат берёт столько свободы, сколько может унести, Конституция так говорит. Это тоже так решили в Вашингтоне. А у тебя как, достаточно ли свободы в Конституции и решениях Белого Дома? Я видел, ты пытался, - вдохновение от моего главного закона и Франции, я не сомневался, того и ждали. И как всегда через жопу, снова. Спутанное, перекрученное, а потому ни черта непонятное. Прямо как каша в твоей голове, прямо как слово "натуральность" в составе макарон, к которым ты так быстро привык. Это не водка, Вань, в ней не два ингредиента. Это Конституция. Это свобода.  Тебе от тебя самого самого и мне от вас.

Тебе дают ещё бумажку, потому что ты ведь очухался. Даже разговариваешь сквозь кариес, но эти модные почти коронки на зубах, и тебе не идёт. Это не делает тебя кем-то. Это жалко. Это.. я просто кашляю в кулак, переведя взгляд на одного из своих дипломатов. Твои тоже готовы. Они вообще прибыли сюда растертые и готовые ко всему, сколь бы не понимали ненормальность того, что тебя приходится держать, потому что ты, нация, спишь, за столом перед тем, кто любезно сгубил десятки тысяч твоих ребят в Афганистане и познакомил с новым видом белого счастья. Ну, знаешь, я как и европейцы, только злопамятный. Зуб за зуб, а Великая Россия поднимается с колен, такие пустяки для тебя, и с инфляцией все привыкли. Зато теперь многие держали в руках доллары. Как тебе нравятся? Они красивые - это правда. И тоже так близки к Америке. Всем нравится. Общемировой язык любви, Вань. 

Тебе говорят, что нужна всего одна подпись, и ты готов её поставить. Какой позор, позор, позооор. Я бы никогда такое не поставил. Расстрелял бы за мысль. всю семью бы под клеймом позором и предателями бы загнобил, и все бы поняли. Ты не стал бы лучшим продолжением меня, но я до сих пор являюсь прошлым тех людей, что живут под тобой. Я в их умах и памяти, я в памяти того, кто подсунул тебе эту бумагу. Я был влюблён в маразм, не отрицал своей ненависти и не отдавался за эти капиталистические доллары. Позор. Позор. Позо-о-ор. Статья 64. Статья 64. Статья 64. Не получите, гады.
Они говорят, что нужна подпись, но она не нужна. Я знаю, а ты просто забыл. Ты ничего не делаешь, а я существуют холодным призраком, который не уходит совсем - я вернусь. Я не Статья 64. Мне не всё равно. Я маразм.
Один из дипломатов вдруг ежится, оглядывается так резко, боязно, глаза перед собой вылупив - словно бы увидел перед собой Меня, То, Оно, - не совладал  собой и задел локтем того, что рядом стоял, тебя ласково за плеч придерживал. А ты ХРЯСЬ, не удержался - слишком сильно искал мысль в голове, - ХРЯСЬ, и лбом головой о деревянный стол, и проехался, и шишка. В ручка с бумаги да вдоль стола. А поверх документа кофе, ты ведь со стаканчиком и сам задел плечом - силы меньше, но сила есть, я позаботился, я всегда знал, что важна только сила. Такую бумагу и не подписать.
Берите свободы столько, сколько унесёте, я всех снова соберу. Но недра не троньте. Не дам. Не посмеете. Глава Первая, Статья Первая, 1977. Черным по белому, Россия. Читай. Чёрным по белому.
[ava]http://hetalianwd.rolbb.ru/img/avatars/0011/39/00/65-1421535304.png[/ava]

0


Вы здесь » Dark Hetalia » Дела лет ушедших » Доктор мой принес белый порошок и заботливо сказал:"Лечись, дружок"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC